Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

На том и решили. Вечером поделились с Иваном Ильичем, а тот в свою очередь на словах передал Платову, когда встретил его у костра. Полковник Резвой и Кайсаров тоже теперь были в курсе. Хозяину решили пока не докладывать, у фельдмаршала и так забот хватало по горло.

Первые проверки пришлось вести тихо, чтобы не вызывать подозрений. Я не выспрашивал в лоб, а прислушивался, ловил оброненные слова, вглядывался в лица, когда речь заходила о планах. Иногда достаточно было отметить, кто отводит взгляд, а кто, наоборот, слишком рьяно интересуется, куда мы двинемся завтра. Проверяли негласно в основном денщиков, адъютантов, ординарцев и вестовых, то есть тех, кто когда-либо мог мельком видеть мои чертежи. В казачьем стане Платова все выглядело вроде бы безупречно. Но и там я заметил одного молодого есаула, который, получив приказ, бежал передавать его так быстро, будто сам горел от нетерпения. Слишком быстро для вестового, привыкшего к степной неторопливости. Взял его на заметку, вспомнив, что видел когда-то, как он беседовал с нашим Прохором. Нет, денщик Михаила Илларионовича, конечно, во всех смыслах был вне подозрений, однако же… чем черт не шутит, проверять надо всех.

А вот в штабе офицеров дела шли иначе. Адъютанты, привыкшие к светским приемам, умели улыбаться и врать без запинки. Один из них, тонкий, с усиками, говорил с акцентом, хотя клялся, что из-под Ярославля. Я запомнил и его, и его манеру все время держать руку в кармане, словно там у него спрятана записка.

Тем временем мой хозяин готовил новый ход на погибель французам. Он велел нашим авангардам показать, будто мы собираем обозы в сторону юга. На деле же дороги туда мы перекрыли, а Платов с Давыдовым готовили свежие засады в лесах к западу. Замысел был прост и опасен: заставить неприятеля поверить, что добыча близка, и ударить, когда он потянется к ней.

— Они жадны до хлеба, господа, — поделился в штабе Кутузов, глядя на карту. — А жадность как лучший капкан для запечного таракана. Сунул в рыло кусочек, и бей его горемычного лаптем.

Я понимал, что эта операция будет шансом и для меня. В суматохе движения войск легче увидеть тех, кто бегает с ненужными поручениями или странно часто отлучается от своих господ офицеров. Если кто-то снова передаст французам лишнюю подробность, вот тогда мы и поймаем его с поличным.

Дорога на Калугу, где остались продуктовые магазины Даву, была вязкой, размытой дождями. Колеса телег тонули в глине, лошади шли туго, вырываясь из трясины. Вдоль тракта тянулись обозы, слышался скрип осей, позвякивание упряжи, редкие команды казаков. Все выглядело как обычный военный марш, но я уже привык искать в привычном раскладе что-то не родное, чужое. Так я и заметил его. Тот самый тонкий адъютант с усиками из Ярославля отстал от колонны, будто проверяя крепление груза. Я следил издали, прикрываясь лошадьми Платова. Он достал из кармана что-то завернутое в серую холстину, присел на корточки, и как бы случайно бросил сверток в придорожную канаву, аккуратно прикрыв его веткой. Когда он скрылся за обозом, я подошел. Внутри свертка оказался небольшой кожаный кисет, а в нем рулон бумаги, написанный по-французски. Тут же был завернут луидор одной монетой. Золото блеснуло в тусклом свете так нагло, что у меня неприятно сжалось в груди. Хотел спрятать находку в седельную сумку, когда рядом бесшумно появился Платов.

— Что там, Гриша?

— Похоже, ключ к нашей загадке, Матвей Иванович. Вот только не пойму, кому и сколько раз этот есаул уже передавал мои схемы? Каким образом, это мы с вами увидели. А вот, кому и сколько раз?

Платов кивнул и, взглянув в сторону колонны, добавил:

— Если этот кто-то почует, что его выслеживают, он уйдет вглубь леса. А там его не достанешь.

Мы отъехали в сторону, будто проверяя упряжь. Сырой ветер с поля принес запах прелых листьев и далекого дыма костров. Обозники валили старые деревья, готовили кухню. Платов, не торопясь, переложил кисет в свою седельную сумку, и я видел, что пальцы его чуть побелели от сжатия.

— Спешить пока не будем, — сказал он, приглушая голос. — Пусть ведет нас сам, без понукания.

Я обернулся глянуть, когда фигура есаула уже снова появилась в колонне, вежливо кивая кому-то из артиллеристов. Никакой спешки, никакой тени на лице, вообще ничего такого, что могло бы вызвать подозрение.

Тракт впереди расходился на две дороги в сторону Калуги, к речному броду, за которым начинался старый лес. Местные крестьяне поговаривали, что в таких местах люди исчезают без следа. Платов тоже это понимал, и, слегка натянув поводья, негромко добавил:

— Вечером устроим засаду. А устроим так, чтобы сам черт не догадался, что мы рядом.

Внутри у меня уже клокотало, теперь это было не просто подозрение, а уверенность, что именно французские руки тянулись к моим чертежам. И тянулись не вчера, не сегодня, а, возможно, с самого начала моей игры с Люцией в ложные схемы.

Я прикинул в уме, сколько людей нам понадобится, чтобы перекрыть брод и тракт, и так, чтобы сам ветер не донес шороха. Платов, не глядя, будто прочел мои мысли.

— Двух десятков хватит. Остальные пусть идут своим чередом, — сказал он, потянулся в седле, делая вид, будто заботится о спине. — Главное, чтоб он не почувствовал, что за ним тянется хвост.

Я кивнул, но в душе скребли сомнения. Если у этого усатого есть свой «смотрящий» в обозе, вся наша игра рассыплется. Слишком уж много в последнее время появилось тихих людей, снующих туда и сюда, совсем как в то время, когда по мою душу шли люди Аракчеева.

Тракт впереди потонул в сизой дымке. Конские крупы мелькали, словно в тумане. Где-то сбоку булькнула вода, квакнула лягушка, в канаву съехала телега. Суматоха дала нам пару минут форы и мы разошлись: он вперед, к броду, а я вдоль обоза, высматривая каждый поворот головы в мою сторону. Платов тихо, как старый охотник, проверял, кто где стоит, и только глазами приказывал своим казакам не шевелиться.

Сначала мы услышали его неспешные шаги, вроде как он просто вышел справить нужду. Потом скрипнула ветка, и в проеме между стволами мелькнула фигура. Он шел, держа руки в карманах, и мне стало понятно, что в одном из них лежит что-то завернутое в ту самую серую холстину. Подняв руку, дал знак