Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова

клала на пеленальный стол и быстро переодевала в предоставленную матерью одежду. К этому моменту насчёт фото был уже уговор. Дана заполняла клиентскую анкету. ФИО матери, контактные данные, имя малыша (тут часто прочерк, пока не выбрано), название «пакета услуг». «Крошка», где было 12 фотографий в фотоальбоме, стоил 2300, «Стандартный» в 24 фотографии и постер – 3500 и «Семейный» с двумя идентичными альбомами (второй каким-то из бабушек и дедушек), постером и видео стоил 5700. Выбирали чаще всего «Стандартный». Соглашались на фото восемьдесят процентов женщин, даже небогатые, даже без партнёров и толпы родственников, даже самые замученные и печальные. Курьерка, чаще всего это была сама владелица фотоагентства, отвозила готовый комплект по адресу и ждала в коридоре или на кухне за чаем, пока мать всё посмотрит. Если фото не нравились, то можно было не платить. Фото не нравились редко.

Отказывались по всяким причинам. Многих из отказывающихся (состоятельных) на выписке поджидали свои фотографы и видеографы, кто-то говорил «дорого», кто-то просто отвечал – «не хочу», «мне не надо», одна мать ответила – «у меня их теперь получилось четверо, тех не фотографировала, а этот что ли особенный, нечестно это». Две матери, независимо друг от друга, сказали, что муж воюет и нет сейчас никакого настроения.

Новые матери сами очень хотели переодевать своих новорождённых, но медсёстры редко позволяли им. Сёстры распеленовывали. Ребёнок кряхтел, плевался, писался, или какался, или плакал, по-разному выражал удивление новому миру, взаимодействовал с ним. Переодевали в ползунки, распашонку, носочки, шапочку. Вещи были б/у или новые. У опытных семей – оставшиеся от уже подросших детей, у новейших матерей, даже бедных – чаще магазинные, пахнущие, даже постиранные, по-карамельному новым хлопком.

Дана была высокая, но худая и ловкая. Умела быть поддерживающе незаметной, даже когда близко подносила объектив к младенцу и матери. Никаких вспышек в комнате выписки. Иногда выходящие из ребёнка жидкости попадали на камеру, привычная Дана вытирала их влажной салфеткой.

С сёстрами у Даны были отношения всякие, одна относилась к ней даже заботливо наступательно, спрашивала, чего такая худая, и тихо обсуждала с ней семейное положение или одежду рожениц. Другая в периоды особой усталости обвиняла Дану в том, что она и её начальница зарабатывают лёгкие деньги на тяжёлом труде медперсонала, в хорошие дни не разговаривала с ней вовсе.

– Они похожи на слизняков, – это говорила Ника.

– Кукусечки такие… – это говорила Маша.

– Они как будто с бодуна, – это говорил Артём.

– Это наше общее прошлое, ты небось похуже выглядел, – это отвечала Дана.

Она обрабатывала младенческие фотографии на компьютере. Друзья смотрели случаями на экран. Ника жарила курицу, Артём полулежал на угловом кухонном диване, задрав ноги на подоконник. Маша выбирала кардиган на Вайлдберрис. Они всегда тусили у Даны, она единственная из всех жила без родителей, флетмейтов или партнёров. С рождения делила эту крошку-двушку с матерью, но той пришлось уехать. В квартире были ещё помещения, но все упрямо всегда набивались в кухню, ближе к еде и друг другу. В дверь позвонили, и это оказался Серёжа. Маша взяла сумку, влезла в ботинки и ушла, Артём решил дождаться курицы, Ника решила её все-таки дожарить. Серёжа сел рядом с Даной на пол и уткнулся ей в колено.

– Серьожа, надеюсь, тебя мама покормила, на тебя курицы не хватит, – это сказала Ника, переворачивая все окорочка лопаткой.

– Ну ок, но Мария же ушла, – это отвечал Серёжа.

– Мария мне завещала куру свою, – это с дивана почти крикнул Артём.

– Ладно, я с тобой поделюсь своим куском, – это тихо сказала Дана и открыла папку следующего младенца.

После переодевания сестра выносила ребёнка в мир. Мать и Дана выходили тоже. В мире их ждали встречающие – плотная толпа родни, делающая коридор утренним автобусом, только очень счастливым. Или муж и один набор родителей, бывало, два. Или одна женщина, мать или подруга.

Сестра строго велела мужу, чтоб целовал жену, вон какое дело она для него сделала. Отцы слушались и целовали, бывало, формально в щёку, словно они были просто двоюродными братьями или одноклассниками, заскочившими в роддом, чтобы по-быстрому поздравить. Иные целовали серьёзно, в губы, даже страстно. И присутствовали счастливо и гордо. Муж вручал жене букет. В обмен на букет и его поцелуй жене сестра давала отцу подержать ребёнка. Дана фотографировала. Родственники и друзья утютюкали, поздравляли родителей, самые близкие и уверенные передавали друг другу младенца. Дане нравилось, когда было много счастья, но она старалась сохранять профессиональный нейтралитет. Не позволять эмоциям шататься. Дальше все передвигались в фотозону – на стене были нарисованы почему-то замок на холме, речка, солнышко над ними. Дана снова фотографировала мать и ребёнка, мать и ребёнка с отцом, мать и ребёнка и отца со всеми родственниками.

Дана пугалась ростовых кукол: чебурашки, коты, единороги, трансформеры, супермены иногда вмешивались в толпу родни. Когда Дана ещё училась в школе, одна из таких, что-то рекламирующая, пристала к Дане прямо в центре города и зачем-то долго шла за ней. Ростовых нанимали богатые, ветвистые семьи. Они же приносили негабаритные торты, гигантские букеты из цветов и денег.

Если отца не было в жизни новой матери или просто он не оказался на выписке, сестра передавала младенца матери матери, отцу матери, или остальным родственникам, или друзьям матери, или единственной встречающей подруге. Когда женщину встречала только мать или подруга, это не обязательно оказывалось грустно и бедно. Одна подруга пришла выписывать своих в платье феи-крёстной, а одна мать вручила дочери и внуку сертификат на натальную карту ребёнку. Дана попросила поднять его, показать в объектив.

Мать Даны работала так: писала, например, про то, как в их местную толстую речку сливали отходы лакокрасочного завода. Как всё никак в двух районах города не меняли асфальт, не достраивали детские сады, хотя выделены были бюджеты годы назад. Про то, как в местной больнице нет «чистого» инсулина. Как снова разлилось озеро канализации то там, то тут. Всякая занудятина, социалка дурацкая. К ним домой ходили по воображаемым поводам, например, что у них в квартире слышны крики или пахнет газом. Примерно с Даниных десяти лет мать всё чаще начали вызывать на разговоры. Это была рутина, их обычная повседневная история, они привыкли, Дана не задавала вопросов. Но и мама не задавала ей вопросов, не ругала дочь ни за плохие оценки, ни за татуировку, ни за синие волосы. Она не проверяла дневник, не обнюхивала Дану после вечеринок. Не ругала за курение. Мама всегда говорила: я тебе доверяю. С тех пор,