Материнская плата - Софа Вернер

Народных методов и не отыщешь, давно почистили неугодные форумы и статьи.

– Я надеялась на помощь квалифицированных специалистов, – дежурно отчиталась, чтобы не упекли куда-нибудь, где мягкие стены.

– Что ж, не всегда нам удаётся что-то запланированное. К сожалению, перенаправить вас в какую-то другую клинику я не могу – вы не успеваете.

И вдруг она дала мне своеобразный ответ. Эта, казалось мне, прагматичная женщина, по рукам и ногам связанная, осторожно приподняла планшет и указала на какую-то информационную справку, по старинке лежащую под оргстеклом на столе.

Не двинувшись с места, я лишь осторожно перевела взгляд на то, к чему она привлекала внимание. Там лежала справка с электронной печатью, зачем-то распечатанная на бумаге. Буквы новые, но смысл тот же. Государственный русский язык, пусть и сложнее привычного разговорного, был придуман для того, чтобы разъяснять самое сложное элементарными словами. Когда большая часть населения утратила доступ к обучению с ранних лет, почти все документы стали устными. Информация перестала быть текстовой и воспроизводилась по большей части через передатчики, зачитывающие новости, как голосовые помощники.

Я уловила только цифру, она стала для меня крупнее и жирнее остальных оправданий. В моей юности это была адекватная цифра 11, потом, когда мне было тридцать, люди пару раз переложили врачебные рекомендации и вычли немного – стало 7, мол, экология-то ухудшается, а следом и человеческое здоровье (но ничего, всего через пару лет мы, К-3, изобретём машины-громовержцы, которые уничтожат опасности извне и южные ядовитые ветра).

Следом за цифрой шли наглядные доказательства, которые обязывали меня дрогнуть – сердцебиение, 3D проекции, список факультативов и книг для тех, кто попал в трудную жизненную ситуацию, упоминание телефонов доверия и адресов религиозных общин для помощи. Моя бабушка всегда была верующей, и очень радовалась, когда на месте сквера построили новый храм Богородицы. «К Матронушке сходить, приложиться к иконе» рекомендовалось каждый четверг перед пятничной ночью с мужем. Тяжело стало сейчас с этим. Только у меня-то мужа не было. И веры истинной – тоже. Как так случилось?

Юлия Романовна указывала на совершенно другую цифру – не на 11, и не на терпимую 7, и даже не критически малую 5. Сейчас на меня глубокой чернотой чернил смотрела жирная, ненормальная и противоестественная 3. Не запрет, но и не возможность.

Документ содержал в себе: / на сроке больше трёх недель нельзя прерывать … из-за прямой угрозы жизни матери /. Там написано было проще, я украсила в голове, как будто хотела превратить эту новость в продающую идею материнства. Это привычный алгоритмовый маркетинг.

Я хотела бы верить, что дело и правда во мне, что я не готова терять свою жизнь и идти на риск, искать бабку-шептунью, отвары из каменного века или металлическую проволоку и что я трусиха, поэтому решила выносить. Я решительно прижала руку к ещё пока плоскому животу. – Это не вы запретили мне, – я сказала это партии, глядя на Юлию Романовну. – Я сама передумала. Решение всегда останется за мной.

Тогда же я встала и вышла в новую жизнь.

Месяц 4

Мне казалось, что я совсем не изменилась с юности. Они показали мне нейрогенерацию девочки, ужасно не похожей на меня, и в сравнение – мою собственную фотографию с улучшенным качеством, которая тоже совсем на меня не походила. Так проходили современные «гендер-пати»: слайд-шоу с возможными вариациями настройки внешности и параметров детей, присланное ссылкой через партийный портал.

Я вывела изображение через проектор на белую стену и села на холодный пол. Карие глаза и тёмные волосы. Она – как будто имитация меня самой, в точности спроектированный генный прототип, просчитанный анализ и рядом – опции безграничного выбора с ползунками, шкалами, вариациями.

Мне предложили немыслимую возможность – вмешаться в природу и настроить будущего ребёнка под себя. Ветка нашего рода оказалась в тупике: я – посередине, рядом безликая иконка со знаком вопроса на месте второго родителя, стрелочка влево – сестра с синдромом физической мутации после новой лучевой болезни и мать, которая меня ненавидит из-за жизни в большом городе. Стрелочка вниз – дочь.

Следующий слайд – психологические, физические, наследственные особенности с возможностью корректировки. Я старалась верить каждому бредовому предположению системы генетического анализа. Мутация в гене CHRM2, отвечающем за плотность синаптических связей в префронтальной коре, обеспечила ей вероятное будущее в роли успешной учёной. Партия даже выдала девочке призвание – астрофизика! – и просчитала индекс успешности и нужности в будущем. Всего 0,03 % людей в 2059 году смогут осваивать вселенную. А учитывая медленную гибель нашей планеты – я, по сути, вынашивала будущую спасительницу человечества.

Истерично засмеявшись, я пнула ноутбук, транслирующий этот бред, уронила его и сломала кард-ридер, а потому не смогла поменять цвет волос и глаз у этого ребёнка так, чтобы она никогда не была похожа на меня.

Месяц 6

Моё тело менялось быстрее, чем я успевала это замечать. Я сильно потолстела, а низ живота, растянувшегося до фиолетовых отметин по бокам, зарос тёмными жёсткими волосами. За двадцать пять недель я не свыклась со своей новой формой, но самолюбие утешали новые возможности – теперь я даже нравилась людям больше, чем раньше. Некоторые даже меня хвалили и просили потрогать живот. По мнению врачей я не справлялась: не соблюдала режим, не пила нужные лекарства и всячески саботировала осмотры. В конце концов, партия прислала мне красное предупреждение – плод внутри меня считался отдельным человеком, права которого я нарушала своим отказом от планового ведения беременности. Я подумала – а что они сделают, если я откажусь? Потом отыскала историю из нижней части интернета, в которой, как предполагали правозащитницы, рассуждали о материнских фермах. В них женщин в искусственной коме вынуждали быть инкубаторами. Наверняка меня бы ждало наказание сродни этим реалистичным пугалкам.

Каждый час свободного от работы времени я посвящала высиживанию в коридорах клиники, ожидая приёмы то тут, то там. От НИИ скрыть своё состояние мне не удалось, потому что HR-департамент развернул целую акцию поддержки в честь моего «героизма», чтобы, очевидно, заразить этой идеей и других девушек. Я чувствовала себя ветераном, которого наградили раньше, чем закончилась война. Однако пропаганда работала: девушки и парни то тут, то там спрашивали меня, каково это – ощущать внутри себя новую жизнь, но никаких позитивных примеров мне найти не удалось.

Партия ловко заменила зрелость на молодость, но в сорок лет она радикально заканчивалась и начиналась старость. Вместе с ней – непригодность и пометки в личных делах; поэтому я несильно рассчитывала на добрые