Материнская плата - Софа Вернер

посмел меня похвалить за осознанность. Интеллект примитивного передатчика, купленного по акции в Красную Пятницу, не мог учесть все причины моей боли, потому что не знал, что такое чувства. Я оплакивала Эми, которую сейчас я не могла даже похоронить. Пришлось вызывать ветеринарную службу, которая даже не вернёт мне её прах. Я горевала по той части жизни, которая безвозвратно ушла вместе с ней. И я очень любила эту жизнь, хоть и не знала, что мир, построенный на многочисленных технологических прорывах в угоду капитализму, вечных придирках, конфликтах, борьбе за энергоресурсы и попытках вырваться из бедности, вообще не заслуживает любви.

Я мельком глянула на рыбалку в низине восстановленной Исети. Вода в этих местах, как и многие другие источники, была заражена, но затем её выкачали и взамен влили в пустоты восстановленную, обработанную и мёртвую воду. Она не цвела, не насыщалась кислородом, не поддерживала жизнь. Рыбаки, занятые настройкой спиннинга, не ловили рыбу как таковую. Они запускали в воду роботизированную игрушку и соревновались, на чей уд первым клюнет эта имитация. Ужасно захотелось впиться в сырую склизкую рыбу зубами и отгрызть кусок жалкого дёргающегося хвоста.

Я вспомнила первые приложения на мобильных телефонах, эти симуляторы шахмат и гольфа и свою бесконечную гордость после победы над компьютером. Забавно, что ничего не поменялось, только подделки стали реалистичнее.

Я попыталась найти силы и медленно двинулась дальше. Мне предстояло покорить большую вершину – забрать главную социальную выплату, которая полагалась мне за рождение ребёнка.

Центр Партии почти целиком был машинизирован, однако сердитые контролёрши из моего детства до сих пор сохранились, будто бы каждую ночь вымачивались в формалине. Они руководили потоками, презрительно оценивали и корректировали машины, если те недостаточно мучали людей требованиями. Я вошла в Центр, затем неспешно выполнила процедуры дезинфекции, выслушала парочку непрошенных советов и, наконец, позволила жерновам партийного аппарата пережевать меня.

Я кое-как выбила повышенную выплату в связи с возрастом, вредом для здоровья, семейным положением и бла-бла-бла. Пришлось побродить по медицинским комиссиям, чтобы доказать: мой организм не был готов к воспроизведению потомства, и потому я так долго отказывала себе в этой славной миссии, но всё же решилась, хоть и последствия будут страшны. Первые месяцы я ещё отстаивала позицию, что не могу быть беременна из-за отсутствия хоть какого-нибудь контакта с мужчиной, но всё выступало против меня.

Как маленькой девочке врачебная комиссия показывала мне пестик, тычинку, а затем хромосомы и эмбрионы. «Это мог быть контакт против вашей воли, например, во сне», – как-то весело заявили мне однажды, перекрывая все остальные аргументы. – «Или вы сами от нас скрываете какое-нибудь спринцевание. Вы думаете, мы впервые такое слышим?».

Они вынудили меня поставить галочку в согласии, что при осложнениях в первую очередь спасут плод, жадно проследив за тем, как нерешительно я предоставила для этого свою биометрию.

Я знала, что не первая. Даже знала, где найти женщин, с которыми можно разделить общее горе, но я боялась примкнуть к ним, признаться себе, что совершила ошибку, и даже осознать, как это со мной произошло. Ясность оказалась не так важна; страх законсервировал меня в осознанном неведении, а горе припечатало меня в форме законопослушной гражданки, и правда осталась где-то неразличимо глубоко внутри. С ложной готовностью я подписала договор сделки, по которому необходимо было воспитать в благополучии будущую героиню Федерации и К-3, а затем согласилась с тем, что если сделаю что-то не так – у меня изымут ребёнка.

Я вышла из центра с крипто-кошельком, заменяющим огромную сумму федеральной валюты, огляделась по сторонам и спрятала носитель в карман так, словно он ничего не значил. Это целевые деньги – они могут быть использованы только на ребёнка, желательно – на его здоровье и образование. Я не знала, как ей распорядиться, но уже предполагала, что найду способ обналичить эту выплату, чтобы потратить её как-нибудь импульсивно, словно мама оставила мне пятьсот устаревших рублей на чипсы, уехав на давно затопленную дачу.

Мне было опасно так долго и далеко ходить: ноги опухли, и носки словно стальным кольцом впились в лодыжки, потому что компрессионные чулки сложно надевать самой. Голова болела, в глазах поплыло, но я шла и шмыгала носом, наслаждаясь безветренностью в обнесённом забором городе. Иногда в голове мелькало, что часть мира – ядерная пустыня, что я – выжившая, и смотреть надо на небо, в космос, а не вокруг, но всё-таки ничего кроме собственных проблем меня больше не трогало.

Моему поколению было свойственно принимать близко к сердцу события, которые от нас даже не зависели. Я научилась смеяться над грустным и отворачиваться от обидного, а злое – игнорировать. Хорошо это или плохо? Не делаешь выводов – остаёшься в безопасности. Когда мама делилась со мной нажитым опытом в девяностые годы, я смеялась над её зацикленностью на том, что раньше было хуже и тяжелее, ведь моё время казалось мне самым удушающим, несправедливым и преступным. Я не знала, радоваться или плакать, но я дожила до времен еще более жутких и мама, конечно, тоже. Только она отрицала, что пенсия продовольствием – признак плохой жизни. Не ради денег, а ради самоутверждения, она писала и звонила мне, пытаясь вытрясти хотя бы сумму, которая полагалась мне, чтобы дистанционно указать, на что нужно потратить. Я сбросила очередное уведомление в «не беспокоить» и снова остановилась, чтобы выдохнуть. Меня хватало лишь на стометровку, а затем каждое движение давалось так тяжело, будто я вот-вот развалюсь. Наземного метро я избегала, потому что там сложнее скрыть лицо от системы распознавания – если меня засекут, то нейромодуль немедленно потребует вернуться домой, чтобы позаботиться о себе и, следовательно, о той гражданке Федерации, которую я вынашиваю.

Однако врачи единодушно хвалили мою выносливость и здоровый образ жизни до беременности. Регулярный фитнес (не думать), правильное питание (хоть что-то контролировать), визиты к косметологу (из безграничного страха старости), но теперь я отказалась от своих привычек. Только старалась много гулять, чтобы не замыкаться в себе. Я притормозила у экспозиции Уралмаш, и мочевой пузырь сжало, как от удара.

Каждые пятнадцать минут на моём сроке приходилось искать туалет. Я уже воспользовалась несколькими уличными био-септиками, затем кое-как втиснулась в кабинку в Центре, а теперь, оценив расстояние до дома, приготовилась идти остаток пути по вечно холодному и мрачному городу в мокрых штанах. До жилого комплекса осталось всего ничего, но Уралмаш уже открыл передо мной свои стеклянные двери, приглашая внутрь гипнотически синего выставочного комплекса.

Я прошлась на опухших ногах до уборной, насладилась