Пасынки - Елена Валериевна Горелик

Что ты видел, отец? Что именно тебя убедило?

Князь крепко подозревал, что на постижение этой истины у него может уйти вся жизнь, и приоткроется она лишь перед самым концом, когда не останется времени поделиться откровением. Когда настанет пора идти туда, откуда оное откровение происходит.

Согласно священной книге, бог создал людей из земли. Потому погребение было не огненным, как принято у альвов. Отца похоронили скромно, водрузив большой деревянный крест, сверкавший свежеоструганными поверхностями. «Потом, княже, как могилка просядет, поставишь каменное надгробие, — нашёптывал кто-то. Ах, да, князь Меншиков, и он здесь… — И эпитафию на камень закажи, чтоб сразу было видно — упокоился тут достойный… альв». А князь, слыша всё, понимая всё и делая то, что полагалось делать, никак не мог забыть комок холодной земли, что первым бросил на опущенный в яму гроб отца. Глинистые крошки пристали к ладони, которую он так и не отёр платком.

Как жить, зная, что смерть неизбежна? Почему люди не теряют надежды?

Это нужно понять. Ведь остаткам народа предстоит жить здесь столько, сколько пожелает непостижимый бог людей. Жить и умирать, согласно установленному им закону, обязательному для всего живого.

Немного опомнился он только по возвращении во дворец, когда отправил беременную супругу под присмотром матери и сестры в отведенные их семье комнаты. Но не успели сыновья, потрясённые смертью деда не меньше него самого, что-либо сказать, как дверь со стуком отворилась.

Государь.

Завидев этот живой монумент, повыше любого альва, опиравшийся на массивную дубовую палку, мальчики учтиво поклонились и, повинуясь жесту императора, ушли в комнаты.

— И ты, Данилыч, иди с богом, — государь, полуобернувшись, хмуро сказал это торчавшему за его плечом Меншикову.

«Человек с двумя лицами», скрывая недовольство, поклонился и покинул гостиную, закрыв за собой дверь.

— Государь, — снова поклонился князь, изящным жестом указав на обитый парчой богатый стул. — Прошу.

— Благодарствую, Михайла Петрович, — его величество грузно осел на мягкое сидение и бросил на колени чёрную треуголку с тонким галуном. — Царствие небесное батюшке твоему. Светлейшего ума был князь Пётр Фёдорович… Что матушка твоя?

— Держится, государь. Матушка всегда была сильна духом.

— Ведомо мне, что сестрица твоя из Европы вернулась. Верно ли сие?

— Верно, государь. Сестра, её воспитанница-сирота, и пятеро воинов из её… полка.

— Это что же, княжна в офицерах ходила?

— Да, государь. У нас редко, но случается, что женщина обладает достоинствами воина. Хотя чаще это бывает с женщинами из воинского сословия. Они сражаются наравне с братьями.

— И гибнут тоже.

— Они знают, на что идут, когда берутся за оружие.

— Будет время — представишь сестрицу ко двору. Расспросить её хочу кое о чём. Сейчас не зови, — государь заметил его порыв и пресёк в зародыше. — Успеется. Нынче у тебя спрошу: много ли воинов князь Пётр Фёдорович, земля ему пухом, оставил прикрывать вашу ретираду?

— Не более пяти сотен общим числом, государь, — с готовностью ответил князь. — Под началом шести оставшихся в живых офицеров, среди которых была моя сестра.

— Насколько мне ведомо, они не стали держаться вместе, и разбились на отдельные отряды. Таково верные люди из Дрездена отписывали.

— Это так, государь.

— Значит, если кто ещё уцелел, те следом явятся.

— Наверняка так и будет, государь.

— Добро, — кивнул император, и только сейчас князь обратил внимание, как много седых волос поблёскивало в его тёмной шевелюре. — Я уже думал о том. Как манифест пропечатали, велел губернаторам, коли альвы явятся, беспрепятственно выписывать подорожные и снабжать припасами. Как видишь, пригодилось.

— Вы мудры, государь. Однако воины остались там без надежды выжить и воссоединиться с родными. Вы не могли знать, что для альвийского воина нет большей чести, чем умереть за свой народ. Они сами тогда предложили отцу…

— Плохо ты своих воинов знаешь, князь. Коли задача выполнена, нет более резона оставаться да помирать, — криво усмехнулся Пётр Алексеевич. — Леса саксонские не забором огорожены, выйти можно. Им, видать, «Ведомости» с манифестом попались, да нашёлся толмач, что перевёл. Стало быть, решили они, народ под моей рукой в безопасности. Вот и двинули сюда. Не веришь? Сестру спроси.

— Видимо, я плохой правитель, государь, — виновато потупился князь. — Я должен знать, что думают и чувствуют альвы, доверившиеся мне, а не знаю даже таких простых вещей.

— У нас говорят: «Век живи — век учись». Ладно, князь. О сородичах твоих, что из Европы теперь выбираться станут, мы поговорили. Приму их. А Августа Саксонского обрадую, что не будут они более его земли разорять, коли преград им чинить не станет. Теперь о другом побеседуем, крестник… Худо мне.

— Простите, государь. Это видно, — признался альв.

— Капусту кислую ем едва ли не вёдрами, из ушей скоро полезет. Фруктаж, свежий да в меду вываренный, да молоко, да капли Блюментростовы употребляю. Чуток легче станет, а дела навалятся, так имя собственное вспомнить некогда, не то, что предписания разные соблюдать. Всё сызнова начинается. А дел ещё… И оставить некому.

Князь уже был достаточно осведомлён о раскладах петербургского двора, чтобы не задавать дурацких вопросов. Единственный прямой наследник государя — девятилетний внук, рождённый от сына-предателя, в тюрьме скончавшегося. Таких наследников альвы лишали всех прав и ссылали в глушь. Мальчишка не в глуши только потому, что, кроме него самого и деда, в доме Романовых более нет мужчин. Старшую дочь государь только что просватал за голштинского принца. Герцога Карла князь знал лично, и был уверен, что это не тот человек, которому можно доверить даже Голштинию, не говоря уже о России. Елизавета? Красивая девочка пятнадцати лет, у которой на уме наряды и танцы. О младшей дочери, Наталье, тоже речи быть не может — моложе собственного племянника. Коронованную императрицу Екатерину уже весь двор списал со счетов. После громкого скандала с Монсом она потеряла доверие государя… Ну, выражаясь фигурально, супруги даже не разговаривают меж собой. Конечно, при дворе могут найтись авантюристы, которым в случае смерти царя было бы выгодно возведение на престол полностью управляемой женщины, но для самих альвов это совсем некстати. Воспитанные в строгости, они сдержанно осудили неверную жену. Этого может быть достаточно, чтобы оказаться в опале при императрице Екатерине. Потому самый лучший вариант — это лишние десять лет жизни государя Петра