Пасынки - Елена Валериевна Горелик

Здесь и правда другой мир. Совсем другой.

* * *

Самое интересное, что, наверное, никто этого не заметил. Ни матушка, поглощённая скорбью и мыслями о предстоящих заботах, ни жена, молча досадовавшая на приезд Раннэиль — не вернись сестра, первой дамой Дома стала бы молодая княгиня — ни сыновья, искренне и тяжело переживавшие уход деда.

С любимой сестрой творилось что-то настолько не то, что брат не мог не встревожиться. Всегда выдержанная, невозмутимая, собранная, готовая решительно действовать в любой момент… Сейчас от неё исходила волна растерянности. Словно Раннэиль столкнулась с чем-то, о чём понятия не имеет. Или чего никак не ждала от себя самой. И в том, и в другом случае ничего хорошего не предвиделось. Князь Аэгронэль из Дома Таннарил, в крещении Михаил Петрович, унаследовал от отца не только верховную власть над уцелевшими Домами альвов. В качестве довеска к княжеским регалиям полагалась изрядная головная боль в виде неизбежного собрания глав Домов. Власть Высшего из Высших абсолютна и неоспорима, но для начала прочие альвийские князья должны были подтвердить свою готовность подчиняться. Или не подтвердить. Если учесть, что в последний раз собрание глав Домов, поднимавших эту тему, проводилось ещё на заре истории альвов, то сейчас, надо думать, будет интересно.

Ведь с чего началась та несчастная война? С того, что наследник погибшего в нелепой стычке с гоблинами князя Глеанира отказался подтвердить признание верховной власти главы Дома Таннарил. Вспомнил, гадёныш, что в начале времён Дом Глеанир также претендовал на верховенство.

И сейчас, когда помощь сестры, умевшей распутывать нити сложнейших интриг, поддерживать союзников, держать противников на поводке компрометирующих фактов, а также воздействовать должным образом на колеблющихся, просто необходима, она изволит находиться в полнейшей растерянности.

Что происходит? Кто объяснит?

Резонно полагая, что никто, кроме сестры, не даст ему настоящего ответа, князь решил нарушить правила хорошего тона и вызвать Раннэиль на откровенность, несмотря на траур. Впрочем, сегодня последний день глубокого траура, согласно традициям русского народа? Хорошо. Завтра же, с самого утра, не откладывая. Наводящие вопросы и иносказания с Нэ не пройдут. Она привыкла к общению, свойственному воинам. Хочешь что-то узнать? Задавай прямой вопрос, а не вертись вокруг да около.

И ещё… Князь затруднялся дать чёткое определение тому, что одолевало его помимо душевного смятения сестры. Просто ему не очень-то нравилось, как вели себя за поминальной трапезой государь и князь Меншиков. Ничего конкретного на вид он им поставить не мог, но из мелких чёрточек, крохотных штришков, взглядов и жестов складывалась немного настораживающая картина. Каждый из этих двух людей, облечённых огромной властью, вёл себя немного не так, как обычно, и князь терялся в догадках. Он не настолько хорошо узнал людей, чтобы выдвигать какие-то версии, но если бы речь шла, допустим, об альвах, то можно было бы сказать… Да, со всей уверенностью можно было бы сказать, что эти двое, каждый в отдельности, строят некие планы, частью которых являются члены Дома Таннарил.

«А почему, кстати, не предположить, что в этом отношении государь Пётр Алексеевич и его двуличный придворный ничем от нас не отличаются?»

Мысль, невозможная для Высшего ещё какой-то год назад, не вызвала внутреннего отторжения. Значит, он уже принял душою то, что поведал отец.

Со дня смерти отца прошло не так много времени, а молодой князь уже убедился в его правоте. Истина, открытая почтенным родителем на смертном одре, больше не жгла душу. Казнящая боль притупилась, притихла, и сейчас скорее подсказывала решения, чем мешала их принятию. Правда, не переставая быть от этого болью.

* * *

Какой-то частью рассудка княжна Раннэиль понимала, что откровенный разговор с братом неизбежен, причём в самое ближайшее время. Он не мог не почувствовать… Словом, ей бы сейчас следовало хорошенько поразмыслить над тем, что ему говорить. Но впервые в жизни это было не так уж и важно.

Тягостное застолье завершилось. Семейство Таннарил разбрелось по своим комнатам, государь и князь Меншиков отправились к себе, а слуги остались прибирать со стола. Одной княжне было душно и неуютно в комнате, ещё совсем недавно бывшей для неё маленькой лодочкой в большом, ненавистном мире людей. Она не могла обратиться даже к юной Ларвиль, чтобы та пришла скрасить её тоску беседой — скорбное уединение сородича не решится нарушить ни один альв.

Стены душили её, буквально выдавливая в коридор и дальше — за стены, противостоявшие царившей в ночи метели.

«Я сошла с ума».

Вряд ли это было так. Но если считать айаниэ безумием, то она действительно безумна.

А значит, безумен и он. Тот, кто разделил с ней это проклятие альвийских богов.

Но ведь брат говорил, что здесь боги альвов бессильны. Может ли быть, что бог людей тоже посылает своим детям это испытание? Может ли быть, что боги всех миров — это нечто вроде альвийского княжеского Дома?

От этих мыслей можно было сойти с ума по-настоящему.

Княжна прекрасно понимала, что от стояния у окна и любования метелью, едва подсвеченной масляными фонарями у крыльца, немного толку. Что куда больше смысла будет в раздумьях по поводу предстоящих бесед с главами Домов, сохранивших верность Дому Таннарил и самоё жизнь. Но впервые за три с лишним тысячи лет она понимала, что ничего не может с собой поделать.

Альв, ведавший миром и покоем своего Дома ни при каких условиях не должен терять над собой контроль, иначе он становится опасен для тех, кого обязан защищать.

Пожалуй, именно это стоит обсудить завтра с братом.

У альвов тонкий слух, куда тоньше человеческого. Потому княжна услышала шаги задолго до того, как человек подошёл к лестнице, ведущей на второй этаж. Спустя недолгое время она могла с уверенностью сказать, что узнала этого человека, ещё не видя лица — по походке и дыханию. А когда визитёр изволил появиться в полутёмном коридоре, убедилась, что не ошиблась.

Этот государев приближённый, князь с невозможным, языколомным именем, которое вылетело из памяти княжны, едва брат его произнёс. Что он тут забыл? Ведь явно же шёл сюда, зная, что встретит её. Лицо слишком грубое, как у большинства людей, глаза холодные, но улыбка источает обаяние. Он что-то сказал по-русски, и княжна почувствовала себя неуютно. Скорбь скорбью, а выучить хотя бы несколько слов могла бы.

— Я сожалею, сударь, но могу говорить с вами только по-немецки, — самым учтивым тоном проговорила она.

Увы, вельможа немецкому обучен не был. Впрочем, как