Пасынки - Елена Валериевна Горелик

и вежливому обхождению. Не стоило брать её за руку без спроса. Альвийских женщин вообще не стоит хватать, даже за руки, а уж княжну Таннарил, ведавшую миром и покоем Дома — тем более.

Что у них тут за нравы… Придётся поучить кое-кого хорошим манерам. Но — не калечить. Если государь ценит своего приближённого, не стоит усложнять обстановку. Она и без того непростая.

* * *

Отрезвлённый болью в жестоко вывернутой за спину руке, царедворец что-то говорил. Весьма эмоционально. То ли просил прощения, то ли ругался — не понять. Но, выпущенный княжной, усугублять свою вину не стал. Раннэиль не прочла в его взгляде гнева или злобы. Напротив: там промелькнуло нечто, странным образом похожее на уважение.

Вельможа растёр пострадавшую руку и…учтивейшим образом поклонился, не издав ни звука. Что его вразумило на самом деле? Ой, вряд ли это был вывихнутый сустав. Скорее, дело в его безошибочном чутье на тех, кто выше, ведь он — придворный, а придворному без этого чутья не выжить. А может, его остановило что-то ещё? К примеру, он тоже услышал тяжёлые медленные шаги, сопровождаемые стуком массивной палки по полу?

Государь. Самолично.

Интересно, зачем?

Глупый вопрос. Если он связан с ней проклятием теперь уже неведомо каких богов, то тоже не смог усидеть в своих апартаментах. Наверняка не удержали даже неизбежные государственные дела. Айаниэ всегда будет сводить их вместе, что бы ни случилось. Княжне оставалось лишь молить всех богов, и родных, и здешних, чтобы оно связало их как государя и подданную. Точнее, верноподданную.

А что? Не самая худшая доля для княжны Раннэиль — стать такой же цепной собакой при государе из Дома Романовых, какой была при родном отце. Здешний мир не шутит с альвами. Из зеркала на неё смотрит не вечно юная красавица, а женщина лет тридцати, ещё полная сил, ещё привлекательная, но уже в полной мере осознающая скоротечность жизни. И, если выпадает такой шанс, нужно вцепиться в него обеими руками.

Но все надежды княжны покрылись глубокими, как пропасти, трещинами, и обрушились в бездну, стоило лишь государю появиться гигантской тенью в дальнем конце коридора.

Его грубые офицерские сапоги глухо и тяжело стучали по полу, выстеленному деревянными планочками[1]. По мере приближения в огоньках свечей, зачем-то выставленных на подоконниках, чётче вырисовывалась его длинная фигура. И лицо.

Какой у него, всё-таки, тяжёлый взгляд. Ещё тяжелее, чем шаг…

Государь что-то сказал своему придворному, и тот зачастил в ответ. Княжна разобрала лишь два знакомых слова: «мин херц». Такое вольное обращение к императору мог себе позволить только его старый испытанный друг, и то лишь с высочайшего дозволения. Но и извиняющиеся нотки в его голосе ей тоже не послышались. Оправдывается. Чует свою вину, негодяй. Государь же, не сводя глаз с княжны, всё ещё скрывавшей лицо под траурной вуалью, слово в слово повторил царедворцу свой короткий приказ.

Мгновение спустя в коридоре остались двое: он сам и Раннэиль, запоздало склонившаяся перед ним.

— Простите его, принцесса, — государь неожиданно заговорил по-немецки. — У него слишком мало опыта в общении с дамами царской крови.

— Мой государь, — княжна ответила не сразу — пыталась удержать контроль над челюстью, вознамерившейся отвиснуть. — Смиренно прошу вас простить его.

— Да я на него давно не обижаюсь, — император изобразил кривую ухмылку, подняв один угол рта. — Сладу с ним нет. Но он мне нужен, и потому уже я вас прошу — не убейте его ненароком.

«Он видел! — мысленно ахнула княжна. — Воображаю, что при этом подумал…»

— Клянусь, до убийства не дойдёт, мой государь, — она постаралась скрыть смущение под напускной иронией. — Но если этот человек лишится вашего расположения, не сочтите за дерзость мою нижайшую просьбу дать об этом знать.

Он рассмеялся. Боги, какой это был смех! Словно горный обвал, перекрывающий долину реки.

Раннэиль с ужасом поняла, что ей нравится слушать его смех. Нравится смотреть на его грубоватое, болезненное лицо. Нравится заглядывать в глаза.

«Боги, боги мои… Чем я перед вами провинилась? Чем я провинилась перед богом людей?»

— Я запомню вашу просьбу, принцесса, — сказал государь, отсмеявшись. — А пока не сочтите дерзкой и мою просьбу. Не соизволите ли вы поднять вуаль?

Это была, скорее, не просьба, а приказ. И он застал княжну врасплох. Вот что значит плохое знание человеческой души. Тем не менее, Раннэиль подчинилась. Не торопясь подняла чёрную ткань, открывая лицо… Почему он так сказал? Почему именно сейчас? Завтра всё равно она показалась бы в обществе без вуали.

Альвийка была потрясена. Она решительно не понимала, что происходит.

А государь молчал. Глядя ей в лицо, молчал, с каждым мгновением делаясь всё серьёзнее. Но тяжесть его взгляда постепенно смягчалась отблеском непонятной надежды.

От этого человека исходила огромная душевная сила, какую всегда излучал отец. Но у отца эта сила была спокойной, холодной, рассудочной, а здесь… Самый точный образ — приближающаяся гроза со шквалом.

Раннэиль всем существом, всею душой ощутила: ему сейчас достаточно позвать, даже пальцем поманить — и она пойдёт за ним куда угодно. Чтобы просто отвести взгляд, благопристойно опустив глаза долу, пришлось сделать невероятное усилие.

О чём в тот миг думал он, княжна даже не пыталась угадать.

— Благодарю вас, принцесса, — сказал он, явно что-то решив для себя. — Прошу вас не избегать появления при дворе.

— Я не говорю по-русски, мой государь, — княжна потупила взгляд — пусть думает, что от сознания вины. — Мне затруднительно будет общаться с вашими подданными.

— Так учитесь, — усмешку государя можно было бы расценить почти как дружескую. — Братец ваш весьма в том преуспел, чего и вам желаю. А пока… Пока извольте вернуться в свою комнату, принцесса. Холодно здесь.

— Мне доводилось спать на голой земле, завернувшись в плащ, мой государь, — вздохнула княжна, пряча в глазах грустную насмешку. — По сравнению с немецкими лесами здесь вполне мило и уютно.

— Экая вы… колючая, — её слова явно развеселили государя, вместо того, чтобы прогневать. А затем он добавил, сменив тон на серьёзный. — Ступайте к себе. Завтра жду вас вместе с матушкой и братом.

Что ей оставалось делать, как не склониться со всем почтением, и подчиниться?

И только в комнате, заперев дрожащими руками дверь, она осознала кошмар своего положения. Раннэиль, княжна дома Таннарил, кристально ясно поняла, что никуда ей не деться от этого