Пасынки - Елена Валериевна Горелик

Она ждала, что осознание немыслимого пригвоздит её ледяным клинком ужаса на этом самом месте, но случилось ровно наоборот. Словно мозаика сложилась, тем единственно возможным порядком, который превращает её в целостную картину.

На неё неведомо откуда снизошло основательно подзабытое спокойствие. Мол, раз уж изменить ничего нельзя, какой смысл метаться в попытке перехитрить богов? Нужно, приняв их волю, использовать это обстоятельство со всей возможной выгодой для себя и для народа.

Брат говорил, что супруга государя в опале — попалась на измене. Если это правда, то перед княжной Раннэиль открывается весьма заманчивая перспектива. Альвийская мораль не допускала внебрачных связей, у них не было даже понятия такого — «фаворитка». Но всё однажды случается в первый раз, не так ли? Высшие осудят её. Пусть. Она послужит своему Дому и народу так, как посчитает нужным. Разве отец не учил её, что личное, оставаясь личным, всегда должно служить общественному?

Другой мир — другие правила игры.

Заснула княжна почти сразу, едва голова коснулась подушки. И проснулась поутру с предчувствием радостных перемен.

[1] До попадания в наш мир альвы не знали паркета, укладывая полы полированным камнем.

Глава 12

12

Что заставило старого прожжённого царедворца покинуть столицу и ехать в Петергоф, ни свет ни заря, в снежную круговерть? Должно быть, давно проверенное, доселе ни разу не обманывавшее предчувствие перемен.

Перемен он не любил. Перемены — это всегда риск. Можно как подняться на новую высоту, так и пасть на самое дно. Пусть бы всё и всегда шло по-прежнему, можно было бы жить припеваючи, не особо себя утруждая. Государственный механизм, скрипя и шатаясь, всё-таки крутился, как ему и положено, оставалось лишь изредка прикладывать невеликие усилия то с одной, то с другой стороны, дабы кручение его не прекращалось. Чем ещё заниматься канцлеру империи Российской? Но нет. Пётр Алексеевич изволил спешно отбыть в Петергоф, только нарочных шлёт без конца.

Ох, не нравилось это его сиятельству, графу Головкину[1]. Очень не нравилось. Государь недужен. Как бы не стряслось чего с ним, а то ведь придётся к новому императору приноравливаться, и бог весть, приноровится ли. Ведь завещания царского доселе не написано. Внук государев, Пётр Алексеевич, знаете ли, отрок в летах малых. Им кто угодно вертеть сможет. Успеет ли старый канцлер так же войти в милость к этому ребёнку, как, доносили ему, в милости цесаревича оказались князья Иван Долгоруков и Василий Таннарил, который из альвов? Или государь изволит одной из цесаревен трон оставить, скажем, той же Лизе — юной девице?

Бог весть, граф Гаврила Иванович, бог весть. Вот и думай, что делать станешь, коли и впрямь беда у порога.

В покоях государевых его первым делом встретил донельзя серьёзный Макаров[2], и пожилой канцлер преисполнился самых мрачных мыслей. Но секретарь всего лишь сообщил, что его императорское величество изволит давать аудиенцию.

— Кому же государь изволит давать аудиенцию, если не секрет? — надменно поинтересовался канцлер.

— Не секрет, — тонкие губы кабинет-секретаря едва тронула холодная усмешка. — Их сиятельству князю Таннарилу с матушкой и сестрой.

Ах, во-о-от оно что. Всё верно, ему уже доносили о том, что матушка князя — изрядная лекарка. Альвы хвалились, будто на родине ей в лекарском искусстве не было равных. Стало быть, государь хоть и недужен, но, во-первых, не настолько, чтобы Феофана звать и собороваться, а во-вторых, наконец решил заняться собственным здоровьем. И слава богу. Резкие перемены в империи сейчас точно ни к чему.

— Доложи обо мне, Алексей Васильич, — важно проговорил граф двух империй[3]. — Письмо имеется важнейшее, государю лично на прочтение.

— Непременно доложу, ваше сиятельство, — улыбка Макарова сделалась ещё холоднее. — Как изволит его императорское величество закончить аудиенцию, тут же доложу.

— Но…

— Не велено беспокоить, — чуть тише и чуть более доверительным тоном проговорил секретарь. — Сам государь, ваше сиятельство, волю изъявил. Не извольте гневаться.

Слова учтивые, а рожа с каждым мгновением всё хитрее и хитрее. Многовато власти забрал этот неприметный человечек. Ну, даст бог, и на него найдётся управа. А покуда надо ждать в приёмной. Всё равно ранее, чем до заката, он в Петербург не вернётся. Дело хоть и неотложное, но не такое уж спешное. В дипломатии вообще спешить нельзя.

И, обмахиваясь обтянутой бархатом папкой — натоплено в царских покоях было словно в бане, и старик моментально взмок в парике — канцлер империи Российской с удобством расположился на услужливо поданном ему стуле. Будет время поразмыслить над содержимым бумаги, в оной папке обретавшейся.

* * *

— Сегодня же, государь.

Старая княгиня ни секунды не задумывалась над ответом, когда был поставлен вопрос о начале лечения. Будь её воля, она бы ответила по-иному: «Пять лет назад». Именно тогда, по её мнению, государю следовало бы уделить внимание своему здоровью, чтобы к сегодняшнему дню не испытывать таких…неудобств.

— По моём возвращении из Петербурга, Марья Даниловна. Не ранее, — хмуро ответил ей государь. — Поутру имел беседу с Блюментростом. Тоже заладил — срочно, сегодня же… Коль уж вы вдвоём твёрдо намерены уложить меня в постель на месяц-другой, негоже бросать дела, никому их не поручив.

— Ваше величество, назначьте управляющего делами государства и его помощников.

— А я, по-вашему, что намерен сделать?

— Государь, обязательно ли вам самолично ехать? — в голосе старухи послышались нотки отчаяния и мольбы. Воистину, этот человек невероятно упрям. — Велите доверенным лицам явиться в Петергоф и объявите им свою волю. Они не посмеют ослушаться и станут править отсюда.

— Архивы они тоже за собой потащат? Секретарей, посыльных? Может, ещё и посольства иноземные перевезти? — Пётр Алексеевич был сегодня отчего-то настроен благодушно, и потому не спешил гневаться, только насмехался. — Марья Даниловна, помилуйте, однако же вы ничего не смыслите в наших способах ведения дел.

Да. Люди всегда были смертны, и потому записывали каждый свой шаг — с тех самых пор, как выдумали письменность. Бессмертные альвы куда больше полагались на отличную память, хотя владели грамотой. Альвийские архивы тоже существовали, но содержали в себе не государственные, судебные и хозяйственные документы, а богатейшее собрание сказаний и легенд.

— Прошу меня простить, государь, — с тихим вздохом старая княгиня склонила голову, покрытую чёрной