Пасынки - Елена Валериевна Горелик

Я несказанно рад вас видеть, высокородные собратья мои, — тем не менее, гостей следовало принять так, чтобы не нанести им ни малейшей обиды. Краткая приветственная речь входила в обязательный перечень необходимых для этого церемоний, и князь, оставаясь невозмутимым, произнёс её. — Нас собрала здесь общая печаль и скорбь по ушедшему в мир мёртвых отцу моему, стоявшему во главе народа со Дня Сотворения. Отец ушёл, однако дело его должно продолжаться, и я счастлив видеть, что вы по прежнему привержены ему. Вы проделали долгий путь, чтобы добраться сюда, и утомились. Окажите мне честь разделить трапезу со мною и моей семьёй прежде, чем мы перейдём к обсуждению наших общих дел, нынешних и будущих.

Князья молча переглянулись между собой, и вперёд выступил всё тот же Маэдлин. Мир людей состарил и его, но не так катастрофично, как родителей князя Таннарил, и вряд ли даже самый притязательный из людей дал бы ему больше полувека. К тому же, немолодой альв двигался с изяществом юноши. Сняв треуголку, отороченную узким серебряным галуном — оная, как выяснилось, прятала под собой тонкий золотой обруч с рубином, возложенный на пышную седеющую шевелюру — князь Маэдлин прижал её к груди и церемонно, как-то почти по-людски, поклонился.

— От имени четырёх Верных Домов выражаю искреннее соболезнование Дому Таннарил в связи с огромной утратой, — ответил он высоким слогом. — Мы принимаем приглашение. Для нас честь разделить трапезу с вами и членами вашей семьи…Михаэль из Дома Таннарил.

То, что старый друг отца назвал его христианским именем — хороший знак. А вот то, что в ответной краткой речи не упомянул его княжеское достоинство — не очень. Значит, сейчас придётся поработать сестре. Есть время до трапезы, во время оной и, вероятно, будет не менее часа после. Нэ достаточно опытна, чтобы воспользоваться им с наибольшей пользой для своего Дома. Не в первый раз.

Тонкая улыбка сестры показала, что она всё прекрасно понимает. Что ж, многое зависит от того, насколько она сохранила влияние на отцовских соратников.

* * *

— Сложно всё у вас. Нет, чтобы сесть за стол, выпить вина под здравицу, и воздать должное трапезе — обязательно надо с каждым раскланяться и поговорить.

— Просто нигде не бывает. Ваня. И ни у кого.

— Эх, Васька, — тот, кого назвали Ваней — толстощёкий молодой человек лет восемнадцати на вид — негромко рассмеялся и хлопнул собеседника по тонкому плечу. — Надобно хотеть, чтобы было так, а не иначе — и будет так.

В зал их, само собой, не допустили, как и прочую молодёжь, и они подглядывали в щель неплотно прикрытой двери. Но из числа людей здесь присутствовал только Иван Долгоруков, сын князя Алексея Григорьевича, президента главного магистрата[1], и то лишь по праву близкого друга юного княжича Таннарила. Выглядевший старше своих шестнадцати лет, эдакий крепкий молодец, кровь с молоком, он каким-то непостижимым способом стал одним из двух лучших друзей девятилетнего наследника престола. И, хотя уже существовал указ о престолонаследовании, согласно которому император мог назначить наследником кого угодно, хоть человека с улицы, Иван упорно держался стороны малолетнего Петруши. Даже не стеснялся пересказывать своему юному другу отцовы слова: мол, пока жив нынешний император, слава богу, а как помрёт, так посмотрим, что там с завещанием будет. И будет ли оно вообще.

Надо ли говорить, что эти слова тем же вечером были доведены до сведения князя Таннарила? Ведь у сына не может быть тайн от отца, это любому альву известно.

Зато Иван, казалось, совершенно не думал о последствиях своей болтовни. Жил как будто одним днём, словно с молоком матери впитал хмельной воздух шляхетских вольностей[2], болтал, что хотел, делал, что желал, и не делал того, к чему душа не лежала, хоть бы и весь мир провалился к чертям. Словом, он был полной и абсолютной противоположностью спокойного, выдержанного и привыкшего к строгости Араниэля из Дома Таннарил, в православии Василия Михайловича. И — вновь чудо из чудес — юный Пётр Алексеевич ухитрялся сочетать эти противоположности. Может, потому что всё ещё оставался ребёнком, а может, в нём уже просыпался державный цинизм, когда приближают к себе не по симпатии, а по государственной необходимости.

Этого, ни Иван Долгоруков, ни Василий Таннарил не ведали. Во всяком случае, пока.

— Может, ты и прав, — юный альв, оторвавшись от щели, открывавшей любопытным наблюдателям зрелище скучной церемонии, скосил на Ивана изумрудно-зелёный глаз. — Наши обычаи придуманы бессмертными для бессмертных. Теперь и правда всё иначе… А где Петруша? Я его приглашал.

— С Остерманом. Тот его премудростью изводить изволит, книг приволок не меньше десятка… Лучше бы парочку борзых привёз, Петруша до них большой охотник.

— Лучше бы мы вообще к Наташе поехали. У неё и книги толковые, и объясняет она понятнее всякого учителя, — не без грусти вздохнул юный княжич, отступив от двери.

К оставленной ими щели, под осуждающими взглядами более сдержанных старших братьев и сестёр, тут же приникли несколько альвийских подростков обоего пола. Интересно же! Тихонечко попискивая, когда задевали друг друга локтями, и перешёптываясь, они принялись обсуждать редкое зрелище.

— А не втрескался ли ты, ушастый? — Иван оскалился на все тридцать два зуба. — Смотри, не по зубам кусок может оказаться. Шереметевы, они нынче высоко летают.

— Не выше нас с тобою, — спокойно ответствовал Араниэль. — Да ей десять лет всего. Мы просто… просто друзья. Зато с ней поговорить интересно.

— О чём?

— Обо всём. Не то, что с тобой — одни охоты и девки на уме.

— Что б ты в жизни понимал, Васька, — на этот раз смешок Ивана получился добродушным. — Веселись, покуда молод. До зрелости доживёшь, тогда и наскучаешься над книгами.

— Если буду слишком много веселиться в молодости, особенно как ты, до зрелости могу и не дожить, — хмыкнул альв.

— С виду молод, а брюзжишь, как старый дед, — хохотнул Иван.

— Тихо ты! Услышат! — зашипели на него сразу несколько недовольных альвят.

— Пойдём к окну, — с кривоватой усмешкой предложил ему Араниэль. — Всё равно мы самого главного не услышим, а так — зачем подглядывать?

— Из зала нас не выпустят? — как бы невзначай обронил Иван.

— Нет. Пока главы Домов не выйдут и не объявят своё решение. Потом нас будут угощать.

— Зря. А ну как до полуночи ничего