Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин

залитого кровью кагана урусов на привязи; воевода станет его пленником! Но пальцы рынды вдруг сомкнулись на правом запястье багатура — будто железные тиски; бешено рванулся татарин, да куда там! Крепко держит ворога Илья, прозванный «Муромцем» за силушку богатырскую… И тотчас полетел в лицо татарина зазубренный обломок сабли, крепко стиснутый рындой.

Блик солнца на лезвие ее ослепил басурманина — став последним, что он увидел в своей жизни… Булатная же сабля перекочевала в руку Ильи — ринувшегося на помощь князю, с трудом отбивающегося от двух крымчаков разом. Хищно свистнул в руке рынды трофей, опустившись на простоволосую голову ближнего басурманина — расколов ее, словно спелый астраханский арбуз!

— Держись княже!

Воевода-то пока держится — но со степного берега уже переправились сеймены… Свежая конница татарских панцирников вскоре обошла сражающихся — и обрушилась на детей боярских с тыла. Свежие и жадные до битвы мангыты бросились в сечу с яростным ревом, посылая впереди себя стрелы:

— Алга-а-а-а!!!

Бронебойные татарские стрелы, выкованные мастерами-невольниками, ударили с верным расчётом — в упор. И тотчас десятки ратников повалились на землю — успев лишь почуять, как холодная сталь пронзает их тела… И когда сеймены ударили в клинки, полк Одоевского дрогнул — да только уже и бежать ратникам некуда!

Однако князь Григорий Долгорукий завидел маневр мангытов, и ринулся в сечу с малым полком — всего три с половиной сотни детей боярских… Но удар свежих русских сотен во фланг сейменов заставил последних сбавить напор — и Григорий Иванович, прорвавшись к Одоевскому, заполошно закричал:

— Уходить надо, князь! Уходить к Серпухову, пока еще отступить можем! Иначе зазря сгинем — вся орда идет, не сдюжим мы никак!

Никиту Романовича, только-только вышедшего из сечи, явственно покачивало в седле. А голова его гудела от множества ударов, что прочный шелом хоть и выдержал, но не смог избавить от давящей, тупой боли… Кровь из раны на лбу уже перестала бить густым потоком — но малые струйки ее все еще норовят залить глаза. И лишь смахнув тяжелые, рубиновые капли с бровей, князь устремил свой взор к стоянке.

Сердце его тут же ударило с перебоем; взору воеводы открылись перевернутые, растащенные в стороны возы и телеги, и снующие промеж шатров басурмане, бросившиеся грабить… Где-то еще отбивались последние стрельцы и казаки — но последних осталась лишь малая горстка.

— Что же ты, Григорий Иванович, им-то не помог?

Долгорукий насупился, угрюмо промолчал — к чему теперь о том спрашивать, коли малый полк его выручил самого воеводу? А спешились бы его дети боярские и встали бы к возам… И какой с того толк? Стрельцов с казаками было раза в три раза — и то не не сдюжили, не сдержали татар… А вот конными дети боярские еще могут прорваться из гибельного кольца окружения!

Впрочем, быстро понял это и Никита Романович, горько скривившийся при мысли о том, что полк его столь быстро проиграл сечу за брод… Но ведь и правда же, татары всей ордой прут, не иначе! А казакам со стрельцами уже не помочь… Решение пришло быстро — хотя и отозвалось острой болью в сердце храброго, честного князя:

— За мной, братцы! Прорываемся к Серпухову! За мной!

Мгновением спустя загремел рог, подавая сигнал к отступлению и ратникам Федора Шереметева…

Сотник Микула, хрипя, полз к землянке с пороховым погребом. Две обломанные стрелы торчали из живота казака; еще одна, с цельным древком, засела в спине. Каждое движение его отзывалось острой болью в изорванном нутре — но он упрямо полз вперед, сцепив окровавленные зубы.

Нет больше сотни Микулы. Нет больше друзей и товарищей, с коими делил он последнюю краюху хлеба, с коими рос от рядового ратника до сотника… Татары неудержимой волной захлестнули слабое укрепление, перепрыгивая на телеги, раскачивая и опрокидывая их; пока казаки и стрельцы рубили спешившихся басурман, конные посылали из-за возов бьющие в упор стрелы. И не было им числа… А вскоре уже и конные ворвались в лагерь, с криком и гиканьем пролетая вокруг казаков! Кого разя срезнем — а кому ловко накинув аркан на шею, да поволочив несчастного за собой…

Единый до того бой мгновенно рассыпался на множество мелких схваток; казаки и стрельцы дрались отчаянно, из последних сил.

Но всему приходит конец…

— Ничего, оставлю я вам «поминки»*, за всех ребят моих… Только бы доползти…

Микула говорил эти слова сам себе — продолжая упрямо тащить стремительно слабеющее тело к пороховому погребу. До поры татары его не замечали: ворвавшись в лагерь, степняки теперь спешили вознаградить себя за риск — и тащили все, что под руку попадется! Но затем двое или трое басурман заприметили сотника — и вместо того, чтобы просто добить, начали насмехаться над увечным ратником:

— Ползи, ползи! Далеко от нас не уйдешь!

— Слышишь, Ахмет — а может, он дождевым червем хочет прикинуться, и под землю от нас уйти⁈

— Га-га-га!!!

— Эй, урус, собака! Ползи быстрее! А то я тебя к коню привяжу — и поскачу быстро-быстро!

— Не надо его к коню привязывать… У Дивей-мурзы охотничьи псы свежего мяса давно не ели. Кинем им неверного — все равно ведь скоро сдохнет. И выкупа за него не добудешь…

Вскоре число татар выросло до десяти — неожиданное развлечение привлекло многих черствых сердцем людей, коим недоступно понятие воинской доблести и чести. Но погреб-то уже вот он, вот уже земляные ступеньки!

— Смотри, точно червяк!

— И вправду под землю уходит!

— Дурачье! Там ведь много ценного должно быть, раз урусы вырыли землянку! Вдруг казна⁈

Ободренные сей догадкой татары гурьбой ринулись вслед казаку — но Микула, из последних сил опрокинувший ближний бочонок с порохом, уже чиркнул огнивом:

— А вот вам и поминки… От всей сотни!

Увидели огонёк басурмане, испуганно шарахнулись назад — но крошечный язычок шипящего пламени вдруг обернулся страшным огненным языком, ударившим в спину убегающим степнякам…

*Поминками называлась та плата, что периодически отсылалась в Крым московскими царями — с целью предотвратить походы ханов на Русь. Впрочем, поминки посылали и литовцы — и тогда татары выбирали: чьи дары были меньше, на тех и нападали… Но даже если сам крымских хан и самые видные его мурзы, получив поминки, отказывались от большого похода, то прочие крымские да ногайские беи все равно шли добывать ясырь на Русь.

И мелкие эти набеги случались каждый год…

Глава