Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин

class="p1">Но нет, слава Богу — возможность ложного отступления татар оказалась очевидна не только мне. Шуйский, вон, также остановил своих ратников у самого брода — в то время как татары продолжают откатываться все дальше в степь…

— Ну что, новик. Вот мы на тебя в бою и посмотрели.

Как ко мне подошел сотник, я даже и не понял — только вздрогнул от раздавшегося справа голоса. Обернувшись на него, с невольным трепетом я посмотрел прямо в глаза головы — карие, спокойные, вдумчивые… Браниться будет, что невпопад бил, да команды не слушал?

Нет, вроде бы нет — Гольтяев вдруг улыбнулся, и даже хлопнул меня по плечу:

— Молодец, новик. Что за товарищами не поспевал в первом бою, то не беда — приноровишься. Зато первый твой выстрел было зело метким — татарина прямо в голову поразил! Конечно, свезло тебе… Но и держался ты хорошо, стрелец.

— С-спасибо, товарищ…

Я едва не выговорил «капитан», адаптировав должность Гольтяева на современный для себя лад — но тотчас исправился:

— Спаси Бог за доброе слово, голова!

Сотник, вначале недоуменно посмотрев на меня, вновь кивнул — уже молча. Ещё немного он постоял рядом; скосив взгляд вниз, Гольтяев снял шлем-иерихонку, тяжко вздохнул — и перекрестился… Но уже ничего не сказал — и пошел далее по стене, подбадривая прочих уцелевших стрельцов добрым словом.

Я же следом за головой вновь бросил взгляд на лежащего под тыном Игната… И во рту тотчас стало нестерпимо горько — а невольная радость от похвалы командира разом улетучилась.

Вот теперь я уже не только понимаю — но и чувствую все то, что испытывали стрельцы десятка, собравшиеся утром за кулешом. Теперь уже и я чувствую…

Глава 11

«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

В шатре князя Воротынского, воеводы Большого полка и всего Берегового разряда было очень душно — несмотря на близость вечера и откинутый снаружи полог. Собравшиеся подле него воеводы и князья были бледными от напряжения и страха — впрочем, на Михаила Ивановича они посматривали даже с сочувствием. Ведь именно на него легла вся ответственность за прорыв татар сквозь «берег»…

И именно на него обрушится царская опала, если Девлет-Гирей вновь дойдет до Москвы.

Пожалуй, что хуже Воротынского мог себя чувствовать лишь князь Одоевский, всего с полчаса назад подошедший к Серпухову с остатками конницы своего полка; израненное лицо его было столь бледно-белым, будто обескровлено.

Но дело было даже не в ранах — просто душу его страшным огнем жег совершенно несправедливый на деле стыд…

И словно почуяв состояние младшего товарища, воевода Воротынский первым взял слово:

— Не кручинься и не кори себя, Никита Романович. Татары крепко схитрили, и меня обвели как мальчишку — а на твой полк ударили всей силой. И что дозорные прозевали басурман в тумане — так они уж вину собственной кровью искупили…

Князь Одоевский дернулся, словно от удара — уловив в словах старшего воеводы укоризну за то, что сам в бою не сгинул, а отступил, бросив еще сражающихся стрельцов. Прежде бледное лицо его густо залило краской — но Воротынский мгновенно прочитал чувства товарища:

— А вот что детей боярских сберег, что не дал сгинуть им в неравной сече понапрасну, в том ты молодец, за то тебя и хвалю! Так что не ешь себя понапрасну, не кручинься зазря… Головы свои сложить мы еще успеем.

Чем-то нехорошим повеяло на Никиту Романовича от последних слов князя — чем-то мрачным, замогильным… Но Воротынский уже отвернулся от воеводы битого, передового полка, задумчиво протянув:

— Теперь бы нам только понять, куда Девлет-Гирей двинет — к Серпухову пойдет, да попробует взять нас с двух сторон? Ударом янычар через реку, да конницей своей с поля… Или же сразу к Москве направиться, как о прошлом годе?

Одоевский с некоторым трудом разлепил разбитые губы — да едва слышно вымолвил:

— На полуночь татары идут. На стольный град…

Сердце Воротынского ударило с перебоем. Под Серпуховым он решился бы дать бой — и наверняка бы отбился! Тут и Большой полк, тут и укрепления гуляй-города, тут и каменный кремль… Девлет-Гирей в свое время не смог взять даже деревянного крома Рязани — хотя и дважды ее осаждал. Так куда уж ему штурмовать Серпухов?

Пусть даже и с турецкой артиллерией — все одно ведь нет у крымчаков мощных осадных орудий, способных проломить каменные стены…

Но Гирей пошел на Москву, а это в корне меняет дело. Если и доведется сражаться — то теперь уже в чистом поле, где у врага будет неоспоримое преимущество численности и маневра.

— И как быть?

Этот вопрос Воротынский негромко озвучил вслух. Собравшиеся сперва промолчали — да после вперед выступил Иван Васильевич Шереметев-Меньшой, немолодой уже воин со шрамом через все лицо. Но голос его зазвучал подобно реву боевого рога!

— Драться! Мы должны собрать в кулак, воедино все наши силы — и ударить! Не раз уже сходились с татарами, знаем, как их бить… Вспомните Судьбищи! У брата моего было в пять раз меньше воев — но передовой татарский полк он разбил!

— А потом сам был бит и тяжело ранен… И войско его бежало. Только Басманов смог остановить сие бегство за засекой.

Возразил Шереметеву-Меньшому князь Андрей Палецкий — но Иван Васильевич махнул на него рукой так, словно ударил саблей:

— Так и у нас ратников больше, чем у моего брата!

— Ну да… А Басманова спасло только то, что хан прознал о приближении царской рати. В противном случае татары бы числом взяли уцелевших ратников. Рано или поздно бы взяли…

У Шереметева лицо налилось кровью — сперва он не нашелся что ответить, и ярость накрыла боевитого воеводу с головой. И лишь едва сдерживая гнев, Иван Васильевич буквально прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Так что прикажешь — на Москву хана пустить, в Серпухове заперевшись⁈

Тут уже не нашелся, что ответить и князь Палецкий — зато заговорил сам Воротынский, с явным интересом выслушавший их спор.

— А ведь прав ты, Иван Васильевич, как есть прав… Ежели татары на Москву пойдут — стало быть, осадный обоз их в самом хвосте плестись будет. Охрану Девлет-Гирей тому обозу, конечно, выделит… Но не половину же своей рати! А значит, мы сможем догнать его — и налетом детей боярских разбить охрану,