Двадцать два несчастья – 2 - Данияр Саматович Сугралинов

— Вы не посмеете! — хрипло выдохнул председатель комиссии и нервно рванул на шее удавку галстука.

— Почему это? — удивленно и даже немножечко изумленно спросил я.

— Епиходов! — взвизгнул Харитонов, влезая в наш разговор. — Ты уже перешел все допустимые границы!

Мы с председателем одновременно посмотрели на Харитонова недовольно, мол, уйди, дурачок, не мешай, тут же взрослые люди разговаривают о важных вещах.

И Харитонов как-то враз сдулся, сгорбился и уселся обратно на свое место, сверля меня уничижительным и многообещающим взглядом.

— Это не в ваших интересах! — пафосно, но неубедительно заявил председатель, яростно барабаня пальцами по столешнице.

— Да? — удивился я. — Допустим. Тогда обоснуйте.

— Огласка вам невыгодна! — уверенно заявил толстяк, который враз обрел былую уверенность.

Что-что, а обоснуй он формулировать явно умел. Наблатыкался за долгие годы.

— Разве? — Я чуть склонил голову к плечу и посмотрел на него так, как Хазанов в легендарном номере, где он попугая изображал. В общем, примерно с таким выражением лица: изрядно удивленным, слегка хитрым и чуточку дебильным.

— Эм… да… — уже не так уверенно закончил свой претенциозный выпад толстяк. А потом посмотрел на меня еще раз и свирепо добавил: — Если общественность узнает, что по вашей вине погибли три пациента, вас посадят! А на вашу репутацию падет несмываемое пятно!

— Если меня признают виновным, пятно так и так будет. — Я невозмутимо пожал плечами. — Но это если мою вину на суде докажут. А вот у журналистов сразу появится много вопросов. Я уже часть из них тут озвучивал. Но самый главный вопрос будет такой — почему после смерти трех пациентов, одним из которых был почему-то ребенок, и при моем таком ужасном алкоголизме, о котором все в больнице прекрасно знают, именно мне поручают провести операцию на черепушке дочери самого Хусаинова?

— Ты же сам вызвался! — аж подскочил Мельник.

Но я не удостоил его даже взгляда.

Смотрел на председателя, по лицу и шее которого густо пошли красные пятна.

Он хмуро зыркнул на меня и сказал:

— Можете быть свободны, Епиходов. Комиссия и без вас рассмотрит это дело. И ждите повестки в суд. Мы инициируем закрытое заседание, так что насчет журналистов не обольщайтесь! Ничего у вас не выйдет!

— Уже начинаю ждать! — сердечным голосом воскликнул я и от такого усердного рвения аж приложил руки к сердцу.

Но толстяк моего порыва не оценил. И вообще никто не оценил. Смотрели на меня как на врага народа, неприветливо, в общем, смотрели.

Повисла пауза. Нехорошая такая.

Все терпеливо ждали, а я сказал:

— В таком случае — всего доброго. И очень надеюсь, что в этот раз вызов на суд не придет за час до заседания. Очень надеюсь…

А затем взглянул на Бойко и кивнул:

— Олежка, давай, до встречи! И спасибо тебе! Ты настоящий друг! — широко улыбнулся я ему напоследок и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Но успел крикнуть в закрывающийся проем: — Генриху привет!

Уверен, теперь Олегу будет весело. Интересно, что он им всем говорить станет?

Шел по коридору и улыбался. Особенно веселило меня выражение лица Олега. Ну а что — сделал врагу гадость, и на сердце радость. И эта поговорка действует в любую сторону.

Потому что скотства я не терплю.

* * *

В коридоре меня встретила тетя Нина. Явно караулила.

— Ну, чегой там? — ворчливо спросила она, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Джимми, Джимми, ача, ача! — дурашливо пропел я и изобразил пару яростных танцевальных движений из индийского диско.

Тетя Нина хихикнула, исполнила свирепое рок-н-ролльное батман-фондю со шваброй в стиле знаменитого Элвиса Пресли и восторженно показала большой палец.

Одобрила, стало быть.

А я пошел дальше в поисках председателя местной ячейки профсоюза. А для этого мне сначала нужно было зайти в отдел кадров и узнать, кто там рулит всем этим делом. И желательно было это сделать, пока туда из комиссии не вернулась Зухра Равилевна.

На полпути к отделу кадров навстречу мне попался Рамиль. Я с ним толком так и не пообщался, не считая того телефонного разговора в день перерождения, а потому не узнал. А вот он…

Увидев меня, сначала посторонился, явно принимая за кого-то из руководства, а потом замер, и глаза его медленно расширились.

— Епиходов? — неуверенно протянул он. — Это ты, что ли?

— Нет, тень отца Гамлета, — не удержался я. — Что, не признал?

Рамиль моргнул, оглядел меня с ног до головы и хмыкнул:

— Ну ты даешь… Тебе ж пинка под зад дали, а ты как будто на повышение пошел. — Он покачал головой, словно не веря собственным глазам. — Бухать бросил, что ли? Ну-ну… Посмотрим, на сколько тебя хватит.

— Посмотрим, — согласился я и подмигнул. — Когда своей жизни нет, интересно за чужой подглядывать, да, Рамилька?

Он кисло ухмыльнулся, а я пошел дальше, ощущая на спине его озадаченный взгляд.

Отдел кадров — это государство в государстве. Как Монако, Сан-Марино или Ватикан. В общем, там нужно правильно задавать вопросы, если хочешь получить хоть какие-то внятные ответы. Причем «правильно» — это не только про выбор слов, но и про интонации и даже мимику.

— Здравствуйте! — широко улыбнулся я, входя в кабинет.

За столами сидели три женщины. Одна пожилая, лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и недовольным выражением лица. Вторая помладше, около сорока, рыжая, полная, с усталым взглядом. Третья была совсем молоденькая, хрупкая обесцвеченная блондинка.

Все три одновременно подняли головы от документов.

Я понятия не имел, кто из них кто. А вот они обо мне, похоже, были наслышаны. И даже, видимо, знали в лицо, потому что по всем трем эмпатический модуль показал доминирующим состоянием настороженность. И у каждой был повышен базовый уровень тревожности. Вряд ли они переживали из-за квартального отчета, это была реакция на мое появление. Ну конечно. Епиходов-алкаш, Епиходов-дебошир.

— А кто у нас нынче председатель профсоюза? — спросил я, продолжая улыбаться.

Повисла пауза. Женщины переглянулись между собой, а я с интересом наблюдал за сканером эмоций. Пожилая сотрудница демонстрировала враждебность, недоверие и желание избавиться от присутствия неприятного человека (меня).

Рыжая сотрудница испытывала усталость, апатию и эмоциональное выгорание.

А вот молодая блондинка чувствовала, помимо тревожности, сочувствие и жалость. В ней боролись страх и желание помочь.