Наизнанку - Аластер Рейнольдс

сделана из невероятно тонкого и полупрозрачного дерева, так что сквозь нее можно было почти что видеть — и играл испанские и мексиканские народные мелодии, которым его научили в детстве. Поначалу его пальцы неуклюже находили лады и струны, но после нескольких попыток он неизменно справлялся с задачей, постепенно обретая уверенность и беглость. Время от времени мы говорили о поэзии и музыке, иногда о нашем детстве (хотя я с большей готовностью, чем он), а иногда и о наших планах на будущее, после того, как мы проведем дни на «Деметре».

— Я поссорился с Топольским, — сказал я, наливая еще немного бренди в бокал собеседника.

— Это нетрудно.

— Но, возможно, не с таким энтузиазмом, как сегодня. Сначала я назвал его казачьим ублюдком.

Легкое пожатие плечами. — Он и то, и другое.

— Но это не по-джентльменски — делать такие замечания.

— Что послужило причиной?

— Я ухаживал за Дюпеном после того обморока. Я беспокоился за мальчика. Ему нужен был отдых. Топольский подошел и… — Я отмахнулся от собственных воспоминаний. — Неважно. Никакие провокации не оправдывали моих слов. Дюпен был моим пациентом, но…

— Вы сказали «во-первых». А во-вторых?

— Возможно, это было более серьезное оскорбление. Я испортил ему момент триумфа, когда объект появился в поле зрения. Он должен был наслаждаться этим, по любым меркам, но у меня хватило безрассудной смелости указать, что в его Сооружении есть кое-что несовершенное.

Он повертел бокал в пальцах, опуская нос к его краю.

— И снова вы сказали чистую правду. Он ублюдок, а этот предмет — подделка.

— Но, возможно, с моей стороны было бы не так уж неразумно держать язык за зубами. Это моя ошибка, как и ошибка Дюпена, да и графини тоже. — Я вздохнул. — Хотя мы делаем это по разным причинам. Я прихожу в ярость, когда человек встает между мной и моим долгом заботиться о нем. Дюпен — невинный юноша, у которого нет другого выбора, кроме как говорить то, что у него на уме. В нем нет злобы, только это неловкое принуждение.

— Мм, — сказал Рамос, слегка кивая. — Я согласен. А графиня Косайл?

— Из нас троих, я думаю, она единственная, кому нравится причинять боль. Она приводит в бешенство. И все же…

— И все же…? — спросил он, улыбаясь моей откровенности.

— Она меня отвлекает, — проворчал я, злясь на себя за то, что говорю так откровенно. — Проблема не в ней! Я оскорбляю ее своим существованием. Что касается мастера Топольского, то, хотя в его глазах нахожусь невысоко, я, по крайней мере, надеялся, что у меня есть возможность улучшить свое положение.

— Возможно, его оценка не имеет значения.

Я настороженно посмотрел на него. — Вы так не думаете?

— Я знавал таких людей, когда служил под командованием Санта-Анны. Поначалу они привлекают ваше внимание своим шумом и грандиозностью. Они всегда самые громкие люди в любой комнате, и понятно, что мы должны стремиться к их благосклонности, как цветок стремится к благосклонности солнца. — Он поежился, чувствуя себя не в своей тарелке от такой свободы выражения мнений. — Но во время нашего штурма Аламо я понял, что ценность человека заключается не в силе его голоса и даже не в его убеждениях. Убеждения — это… как вы сказали? Два пенни за штуку? — Он пренебрежительно отмахнулся. — Они дохнут, как мухи. Нет, Сайлас, я видел лучших и худших людей в той битве, людей по обе стороны нашего маленького спора, и я видел, как самые смиренные из них превратились во львов, а самые гордые из них превратились в ревущих ягнят.

— Нужно ли уважать человека, чтобы быть у него на службе?

— Нет, — осторожно ответил он. — Но, поскольку это помогает, когда тебе платят, ты должен уважать глубину его карманов. В этом отношении на нашего хвастливого друга можно положиться. Я уже отправил деньги обратно в Мексику, и когда мы закончим нашу экспедицию, последуют дополнительные.

— Теперь ваша семья в безопасности?

— В безопасности, как всегда. — Мой вопрос, казалось, вызвал у него некоторое дружелюбное недоумение. — Очень любезно с вашей стороны, что вы спрашиваете. Но разве я упоминал о проблеме?

— Я думал, что возникли какие-то трудности — религиозные или политические.

— В Мексике мы склонны делать небольшие различия. — Огромный мужчина пожал плечами, и свет фонаря осветил его череп с вмятинами. — Нет, мои деды сделали правильный выбор, приняв сторону Мигеля Идальго, а не короля Испании. Враги, которых они нажили, теперь благополучно покоятся в земле, их призраки слабеют с каждым годом, а наша страна не покорена.

— Я рад этому и прошу прощения, если вам показалось, что я вмешиваюсь в ваши личные дела.

— Когда один человек заглядывает в голову другому, Сайлас, между ними не должно быть секретов. — Он сделал еще глоток, и, казалось, что-то в нем расслабилось. — Я расскажу вам еще кое-что о мастере Топольском, хотя это должно остаться между нами. Думаю, это поможет вам лучше понять его и, возможно, простить ему некоторые его недостатки. — Он взял себя в руки. — Когда я впервые поступил к нему на службу — до того, как встретил вас, — он рассказал мне об эпизоде своей болезни в детстве.

Я криво усмехнулся. — Мастер, похоже, слишком неукротим, чтобы поддаться какому-либо известному недугу.

— Он надувается, много бегает и издает впечатляющий шум, но это также относится и к пухлым глупым птицам, которых вы, англичане, любите подстреливать ради спортивного интереса. Под перьями часто скрывается нечто меньшее, чем кажется на первый взгляд. — Собственные наблюдения, похоже, обеспокоили Рамоса, и он покачал головой, отчасти отрицая, отчасти стыдясь. — И все же я не стал бы работать на человека, которого считал совершенно бесчестным. Он ублюдок, но и я тоже. Он храбрый, никогда не лгал мне, и я не верю, что он собьет нас с пути истинного. У каждого из нас есть свои доспехи.

— А что с этой болезнью?

— Лихорадка. Прикованный к постели, он потерял всякое представление о времени и пространстве, и ему нечем было занять свои чувства, кроме колыхания занавесок в спальне. Это было долгими белыми летними ночами на его родине, которые и без того были тяжелым испытанием для любого здравомыслящего человека. Однажды, бесконечным теплым вечером, ему почудилось, что занавески раздвинулись на невероятную высоту, и открывшийся за ними вид стал целой вселенной. — В рассказе Рамоса прозвучала нотка благоговения. — И он увидел это, Сайлас: как только раздвинулись занавеси, для него приоткрылась тонкая завеса реальности. За ним возвышался сверкающий часовой механизм такой сложности и совершенства, что наш друг Брукер расплакался бы. Это зрелище длилось недолго,