Наизнанку - Аластер Рейнольдс

Я подумал о тех временах, когда лежал в постели из-за болезни в Плимуте, невольно становясь пленником собственного разыгравшегося воображения.

— Конечно, более мудрая часть его существа знала, что это следствие лихорадки?

— Действительно. Но наша более мудрая часть не наша хозяйка.

Если бы это было так, подумал я. — Но вы, конечно, правы. И теперь я понимаю, что он, должно быть, надеялся увидеть в этом Сооружении хоть какую-то грань этого совершенства. Возможно, на секунду ему это и удалось. Но затем я разрушил чары, указав на неправильность того, что мы видели перед собой.

— Вы разрушили чары, но если бы вы этого не сделали, Раймон Дюпен что-нибудь сказал бы, а если бы не Дюпен, то Генри Мергатройд или даже наш капитан.

— Когда тебя режут ножом, я не уверен, что ожидающие своего часа другие удары имеют значение. — Я с сожалением склонил голову. — И все же, если есть хоть одно спасение: его мнение обо мне было достаточно низким с самого начала. Вряд ли оно может опуститься еще ниже.

— Как я уже сказал, вас нельзя винить. Один врач сбежал с его матерью: с тех пор он считает всю вашу профессию ответственной за это и презираемой.

— Независимо от их мнения, большинство людей в конце концов пользуются нашими услугами.

— В самом деле, и он не настолько глуп, чтобы думать, что мы сможем пережить эти моря без помощи врача — а ведь это было еще до этого. — Он постучал костяшками пальцев по тому месту, где я его оперировал. — И я упоминаю о его болезни, в которой он признался мне только в пьяном виде, только для того, чтобы вы лучше поняли человека, за которым мы следим. Он говорит о славе и богатстве, но на самом деле стремится к тому, чтобы хоть на мгновение вернуться в свою постель, где царит лихорадка, где занавеси распахнуты настежь, а небеса расстилаются перед ним, как на пиру.

— У него никогда этого не будет.

— Нет, — согласился Рамос. — Но будьте уверен в одном, Сайлас: ему не откажут в его поисках. И такого человека следует бояться в той же мере, в какой им восхищаются. Этот ублюдок приведет нас к одному из двух: славе или гибели.

Я наполнил его бокал, и свой тоже. — Это странно, Лионель, что ваше несчастье послужило причиной нашей дружбы. Я должен сожалеть о любой травме, которая постигает человека, особенно о такой серьезной, как ваша. Но, боюсь, сожалею не так сильно, как следовало бы.

Рамос прикоснулся к моему бокалу своим. — И я тоже, дорогой Сайлас, не хочу, чтобы это случилось.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Деметра» бросила якорь посреди лагуны, примерно в миле к востоку от мыса, и спустила на воду две лодки. С одобрения капитана — и поскольку этим утром никто из матросов не нуждался в моем внимании — я неуклюже спустился по канатам (мое снаряжение было спущено заранее) на борт катера, более крупного из экспедиционных судов. И катер, и меньшая шлюпка были прочными, выкрашенными в белый цвет судами. На катере находилось десять человек, а на шлюпке — шесть, а также достаточно припасов, чтобы оборудовать лагерь на несколько дней. Катер также нес единственную мачту, но сегодня она не использовалась. На каждом судне были гребцы из мичманов: шестеро на более тяжелом катере и двое на шлюпке. Мортлок был единственным, кого я знал по имени, и он уже был на катере, возился с перевязанной ладонью. Рамос тоже поднялся на борт катера, поскольку на нем было больше всего пороховых бочек и запалов, за которые он отвечал. Остальная часть нашей группы, не занятой греблей, состояла из Мергатройда и Дюпена, по крайней мере, вначале. Но затем среди экипажа «Деметры» возник спор об относительном весе различных вещей, и было решено, что геодезические материалы Дюпена следует переложить в другую лодку для сохранения равновесия. Поскольку Дюпен не стал бы путешествовать без них, даже если бы они оставались на виду в течение всего перехода (и вряд ли кто-то был настолько глуп, чтобы трогать их), было решено, что Дюпен перелезет в другую лодку, а миледи Косайл займет его место на катере.

— Что ж, доктор, — сказала графиня, усаживаясь лицом ко мне на одну из перекладин. — Похоже, месье Дюпену невыносима мысль о том, что нас разлучат.

— Сомневаюсь, что у Дюпена в голове были какие-то другие мысли, кроме как ревностно оберегать свои инструменты. Он похож на школьника, который охраняет свою домашнюю работу от других мальчиков.

— Это правда, что он нашел свое единственное призвание и не потерпит, чтобы кто-то еще посягал на его знания.

— Сомневаюсь, что у кого-то из нас есть хоть малейший интерес к этому.

— Ах, но вы были единственным из нас, кто спросил об этом слове, явно затронув суть его интересов. Кто такой картограф, как не математик с очень узкой специализацией?

— Я имел в виду инверсию, но она выпала, — раздраженно сказал я. — Больше ничего не нужно делать.

— О боже.

— О боже, что?

— Мне придется сообщить месье Дюпену, что доктор в очень плохом настроении.

Я ничего не сказал. Если мой взгляд задерживался на линии ее подбородка на секунду дольше, чем того требовало благоразумие, то я надеялся, что она не заметила ошибку.

И все же она отвлекает меня…

Мергатройд кивнул матросам, чтобы они начинали грести, и сильные, равномерные гребки начали удалять катер и шлюпку от «Деметры». Сквозь холодную воду до нас доносились ворчание и ропот людей в другой лодке, как будто мы шли бок о бок. Я заметил, что Топольский был спокоен: не такой буйный, как обычно. Он сидел, с виду невысокий, с опущенными плечами, похожий на темный мешок с углем, спиной к движению. Что-то в несовершенстве Сооружения пробудило в нем тревожные мысли. Он скорее размышлял, чем хвастался, и когда разговаривал — с Дюпеном, Брукером или с кем-то из нас на другом борту, — то прилагал заметные усилия, чтобы отвести взгляд от того, что нас привлекало.

— Как ваша рана, Лионель Рамос? — бодро спросила графиня, заглядывая мне через плечо.

— Не думаю, что на этот раз она меня убьет.

— На этот раз.

— Простите?

— Вы же не думаете, что на этот раз это вас убьет? Какая странная формулировка. Это то, что мужчины говорят друг другу в Мексике? Возможно, когда старые