Системный тактик 2 - Максим Игоревич Крынов

заранее выбрал последовательность, убрал всё, что могло напугать мать без необходимости и оставил достаточно подробностей, чтобы признание не выглядело пустой попыткой успокоить. Проблема заключалась в том, что Мира слушала не ученика, получившего полезный класс, не человека с улицы: она слышала сына, который едва не умер, после чего несколько дней скрывал ещё одно последствие срыва испытания.

Страх глушил мои объяснения. Губы Миры выцвели. Чашку мать подняла зачем-то, а потом снова осторожно поставила на блюдце, звякнувшее фарфором. Её взгляд метнулся к Эдвину, задержался на спокойном лице мужа, и в эту секунду мать поняла то, о чём я ещё не успел сказать.

— После срыва, — медленно произнесла она. — Ты получил класс после того, как едва не умер?

— Мира, позволь ему закончить, — начал отец.

— Я разговариваю с сыном, Эдвин.

Голос оставался тихим, но я не представлял, сколько сил ей требовалось, чтобы сохранить это спокойствие. На последнем слове дыхание всё-таки перехватило, и Мира минуту прятала лицо в ладонях и успокаивалась, прежде чем продолжить:

— Ты сказал, что Варрен не обнаружил ничего критического. Он прямо подтвердил, что навыки безопасны и не причиняют тебе боли? И как давно ТЫ знаешь об этом? — Она повернулась к отцу, не дожидаясь моего ответа. — Как давно знаешь ТЫ?

Ответ уже содержался в моём объяснении, однако Мира всё равно задала вопрос. Возможно, она надеялась услышать, что речь идёт о нескольких часах, а не о днях, и семейный порядок был нарушен совсем ненадолго.

— Корбин рассказал мне вчера, — ответил Эдвин. — Хорн и Варрен узнали сегодня утром. Мы не собирались скрывать это от тебя, поэтому мы и беседуем здесь.

— Но от меня он скрывал с самого начала…

На этот раз голос матери дрогнул, зазвенел и истончился. Мира смотрела на меня без злости; в её глазах были страх, боль и растерянность человека, который внезапно обнаружил опасность уже внутри дома, рядом с сыном, пока считал, что защищает его от всего внешнего мира. На ресницах выступили слёзы, однако мать даже не попыталась их вытереть. Она не позвала слуг, не потребовала немедленно возвращаться и не приказала запереть учебный зал. Отдельный салон, присутствие Эдвина и мой осторожный тон удержали разговор от катастрофы, но показать, что класс — это достижение, не смогли.

Мира протянула руку через стол и остановила ладонь на середине, будто не решила, имеет ли право касаться меня после того, как я сам отгородился от неё тайной.

— Корбин, детка, как же так.? Ты же обещал делиться важным, когда я пообещала не контролировать тебя!

Я дотянулся до её руки и сжал холодную ладонь, которая тысячи раз успокаивающе держала мою.

— Скажи мне правду, Корбин! Сколько раз ты уже применял навыки и почему вдруг Варрен решил проверить, не разрушают ли они твои энергоканалы? Тебе было больно?

После прямого вопроса снова заворачивать правду в успокаивающие слова было бы бесполезно и столь же оскорбительно, как сюсюкаться с тяжелобольным.

— Навыки я применял много раз. Анализировал карту, записи, торговые документы и учебный кристалл во время испытания, с которого всё началось. Анализ расходует Фокус: у меня четырнадцать единиц полного запаса, и каждая серьёзная работа забирает часть. При чрезмерной нагрузке начинает болеть голова, становится трудно удерживать мысли, буквы могут расплываться, а руки дрожат.

Мира слушала неподвижно, и её пальцы в моей ладони оставались холодными. Я рассказал о вчерашнем дне без попытки заменить числа общими словами: начал с полным запасом, несколько раз возвращался к документам и остановился только на двух единицах из четырнадцати. К тому времени виски сдавливало болью, мысли расползались, руки дрожали, а строки на странице переставали держать форму. После сна плохое состояние прошло и Варрен не нашёл никакого негативного влияния.

— Значит, ты не остановился даже когда появилась боль… — прошептала мать.

Пожалуй, стоит показать часть своего нового характера.

— Я не считаю, что нужно прекращать любое действие из-за боли или неудобства, — спокойно сказал я. — Если останавливаться после каждой разбитой коленки и ждать полного заживления, далеко не уйдёшь. Иногда приходится терпеть, чтобы получить результат.

— Человек с разбитой коленкой видит кровь и понимает, что произошло, — тихо ответила она. — Ты же продолжал работу, пока переставал видеть буквы. Пожалуйста, не называй это одним и тем же только потому, что в обоих случаях может быть больно.

Сходу подобрать безупречные аргументы не получилось, поэтому я перешёл к сегодняшнему занятию. О Метке говорить было легче: она расходовала значительно меньше Фокуса и пока ни разу не вызывала головной боли. Я рассказал, что сегодня смог точно увидеть движение Хорна, повторить его, а затем частично сохранить без поддержки навыка.

— Я действительно развиваюсь, мама. Не в каком-то отдалённом будущем, когда тело однажды каким-то чудом станет здоровым, а сейчас. Я не стану обещать, что навыки мне никогда не повредят, я не могу посмотреть в будущее, но именно поэтому теперь всё проверяется вместе с Варреном и Хорном. Лекарь при всей своей исключительной… внимательности не сумел обнаружить, что навыки вредят каналам. Если бы нашёл хотя бы один признак, занятие сегодня не состоялось бы.

Слово «мнительность» я предусмотрительно не стал говорить при матери. Называть Варрена чрезмерно подозрительным в разговоре с параноидальной матерью? Ну, такое.

Правда всё равно не успокоила Миру, зато не позволила страху заполнить неизвестность собственными картинами. Теперь она хотя бы боялась того, что действительно происходило, а не десятка способов мгновенной смерти, которые могла придумать за время молчания.

Мать накрыла мою ладонь второй ладонью. Её пальцы всё ещё оставались холодными.

— Ты довёл себя до состояния, когда не мог нормально видеть, а потом проспал почти до одиннадцати. А сегодня ты снова начал пользоваться этим же навыком.

— Сегодня он применял Метку, — уточнил Эдвин. — Она действует иначе, и Варрен контролировал всё занятие.

— Я понимаю разницу, Эдвин.

Мира перевела взгляд на меня и медленно провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, словно проверяя, что рука ее сына остаётся тёплой и настоящей.

— Я верю, что сейчас ты рассказал правду. Однако я не верю, что ты вовремя остановишься, если рядом никого не будет. Обратное ты доказал вчера.

Возражений у меня нашлось достаточно, но ни одно не меняло главного: вчера я действительно продолжал работу после того, как разумные пределы остались позади. Можно было объяснить это отсутствием данных, первым настоящим ощущением