День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Третий некоторое время смотрит мне в глаза, а потом говорит:

— Мы с тобой ещё встретимся… Обязательно встретимся…

Он будто бы знает, что я застрял в 26 июля, и знает, где я просыпаюсь каждое утро.

Я молча выдерживаю его взгляд.

— Кино, окончено. Граждане, расходимся, — он обращается к посетителям пивнушки, а потом говорит своим подельникам: — Пошли. Пора валить.

Троица направляется к выходу.

Я оглядываю поле боя. Оказывается, что масштабы разрушений не такие уж и серьёзные. Пара разбитых кружек, опрокинутые столы и залитый пивом и кровью пол.

Судя по реакции отворачивающихся завсегдатаев, такое для них обычное дело.

Я возвращаюсь за свой столик к мужикам.

— Наверно, надо компенсировать ущерб? Я две кружки разбил…

Один из мужиков отвечает:

— Не бери в голову, студент. Тут постоянно кружки бьют. Всё в цену включено.

— Что это было? — интересуется «Дипломат». — Студент, ты же их не просто так кружками огрел?

— Не просто, — киваю я, — они на меня уже нападали с шильями.

— И чего же им надо было?

— Хотели отобрать сто рублей, потом, когда я не согласился, хотели убить меня.

— И чем всё закончилось?

Я устало улыбаюсь:

— Как видите, я пока жив.

— Круто ты их отделал…

Но обсудить грандиозную бойню нам не удаётся.

Я слышу милицейскую сирену.

Потом в проём вваливаются двое в милицейских гимнастёрках и фуражках.

За ними — санитары в белых халатах.

— Это вот как раз с «телевидения», — сообщает мне один из мужиков, — «Алло, мы ищем таланты». Явились, не запылились.

«Дипломат» поясняет:

— «Спецмедобслуживание» приехало вместе с милицией. Классика.

Менты идут медленно, разглядывая пол. На бетоне лужи пива, кровь, осколки, вобла, газеты.

Менты переглядываются. Один достаёт блокнот, второй уже ищет глазами «дебошира».

— Кто наряд вызывал? Что здесь произошло? Пострадавшие есть?

Они таращатся на испачканный пол.

Из толпы отделяется мужичонка — поднимает руку и тычет пальцем прямо в меня:

— Вон он! Этот! Он всё начал! Взял и огрел кружкой мужика!

На секунду в пивной воцаряется тишина. Только слышно, как в одном из автоматов в кружку наливается пиво.

— Какого мужика? — спрашивает милиционер, разглядывая меня.

Я стою, не шевелясь. Не отрицаю, я хочу попасть в вытрезвитель к Анатолию, я этого и добивался, и похоже, что скоро там окажусь.

Но тут неожиданно вмешивается «Дипломат».

Он медленно, с достоинством человека, который сдал все вступительные в МИМО на отлично и лишь срезался на немецком, выходит из-за стола.

Расправляет плечи и объясняет:

— Товарищи милиционеры… Позвольте. Здесь явное недоразумение.

Мент с блокнотом поднимает бровь:

— А вы кем будете, гражданин? Пострадавший?

— Я свидетель. Этот молодой человек — студент, мой хороший знакомый. Он просто пил пиво. Как и мы все. А эти… — «Дипломат» кивает в сторону двери, — эти трое сами полезли. С шилом, с ножами. Убить хотели! Парень был вынужден защищаться. Мы все здесь всё видели.

Он обводит рукой зал. Происходит то, чего я не ожидал.

Сначала кивает один, потом второй. Головы начинают кивать одна за другой.

Вот она — мужская солидарность.

— Точно, — говорит кто-то хрипло. — Студент никого не трогал.

— Эти трое сами нарывались.

— Мы всё видели. Он даже кружку не успел допить.

— Ножи у них были. Сами видели.

— Да у каждого было по шилу!

Голоса накладываются друг на друга.

Самые разные люди подходят ближе, стоят плечом к плечу и прикрывают меня.

Чувствую себя «своим». А вот менты для большинства здесь — чужаки.

«Дипломат» доволен реакцией пивной, он добавляет, уже почти торжественно:

— Если необходимо, мы готовы дать письменные показания.

Мент с блокнотом хмурится.

— Спасибо, как-нибудь обойдёмся без ваших показаний.

Он обращается ко мне, чуть наклоняясь:

— Пил? Дыхни.

— Пил.

Я делаю длительный выдох.

— Ну вот и хорошо.

— Поехали, — говорит он коротко. — Там разберёмся.

Он берёт меня за локоть. Второй — за другой.

Я не сопротивляюсь. Молчу и смотрю прямо перед собой.

И тут пивной бар начинает гудеть как пчелиный улей.

— А ну отпустите парня!

Потом второй:

— Вы что, охренели, милиция⁈ Он ни в чём не виноват!

— Не трогай студента!

— Есть свидетели!

Зал уже не остановить. Голоса становятся громче.

— Этих троих надо было забрать! Видели, какие у них рожи бандитские? А парня оставьте!

Толпа начинает напирать на ментов.

Кто-то вспоминает, как менты в прошлый раз «не тех» забрали.

— Это беспредел! — кричит второй.

Мент, который держит меня за локоть, напрягается.

— Давай, чего встал? Пошли.

Толпа орёт, кто-то хватает мента за рукав, кто-то пытается встать грудью.

— Да иду я, не надо, ребят! Всё в порядке! — мне не хочется, чтобы по моей вине избили милиционеров, потому я шагаю быстрее, лавируя между посетителями.

Наконец менты всё-таки выталкивают меня из пивного бара на свежий воздух и ведут к грузовику «ГАЗон» с будкой для пьяных.

Он напоминает воронок для перевозки заключённых. Читаю на борту надпись «Спецмедобслуживание».

Не знаю почему, мне хочется спеть.

Меня грузят быстро, по-рабоче-крестьянски: грубо заталкивая в дверной проём. Я не сопротивляюсь. Сажусь на жёсткую деревянную скамью внутри.

Народ вышел меня провожать. Дверь пока открыта, менты возятся с заевшими петлями. Мужики машут рукой. И вдруг я решаю затянуть:

— Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног

Звёздная пыль на сапогах

Мягкое кресло, клетчатый плед

Не нажатый вовремя курок

Солнечный день в ослепительных снах…

Ментов это ужасно бесит, один из них огрызается:

— Слышишь, Шаляпин, заткнись!

Но тут случается то, чего я вовсе не ожидал.

Толпа мужиков хором подхватывает:

— Группа крови на рукаве

Мой порядковый номер на рукаве

Пожелай мне удачи в бою

Пожелай мне…

Мужики на крыльце пивной держат над головами сжатые кулаки.

Я даже вижу, как «Дипломат» поёт и утирает слёзы. Это производит на меня впечатление. Я не знал, что так запал им в душу.

— Не остаться в этой траве

Не остаться в этой траве

Пожелай мне удачи

Пожелай мне удачи

Дверь наконец захлопывается. Машина дёргается и трогается с места.

Через маленькое окошко с решёткой в задней двери я ещё секунду вижу их — толпу у входа, лица, поднятые руки. Они поют Цоя. По сердцу разливается тепло. Вот бы правда их