День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Один из них держит дымящуюся самокрутку из бумаги, подозрительно похожей на листок с рисунком, а второй жадно смотрит на тлеющий огонёк.

Тот, кто курит, затягивается и с блаженством выпускает дым в щель форточки.

Я резко сажусь на кровати, ищу глазами листок, но его нигде нет.

— Что вы делаете?

Тощий оборачивается:

— Спасибо тебе, ты нас спас, извини, что разбудили.

— В каком смысле спас?

— Мы выковыряли табак из бычков… теперь вот:

Он показывает на самокрутку между пальцев, сделанную из найденного листка.

Я срываюсь с койки.

— Суки! А вас спрашивать разрешения не учили⁈

Бросаюсь к ним, но уже поздно. Мужик инстинктивно отшатывается, самокрутка выпадает из пальцев, разбрасывая снопы искр по полу.

Я понимаю, что рисунок Бэллы полностью истлел. Я толкаю ближнего в грудь.

— Вы что наделали, идиоты⁈ Там был рисунок! Рисунок!

Тощий выпучивает глаза.

— Какой ещё рисунок? Там просто бумага была…

Второй, которому не досталось курева, повышает голос в ответ:

— Да ты чё орёшь? Мы ж не знали…

— Там был рисунок девушки…

Зла на этих приматов не хватает.

— Ну подумаешь, девушка…

Он лезет в карман и протягивает мне пустую спичечную коробку. На этикетке — девушка в шлеме на мотоцикле, яркая, глянцевая, с дурацкой улыбкой.

— Не шуми ты… На, дарю. Тут тоже девица. Смотри какая!

Я отпихиваю локтем его протянутую руку с «подарком», отталкиваю второго, и в этот момент дверь распахивается.

В камеру влетают санитар в сером халате с милиционером.

Мои соседи переглядываются.

— А ну стоять! Кто разрешил курить в помещении? Вы охренели, граждане алкоголики? Быстро убрать!

Мои соседи наперегонки бросаются к пеплу на полу, выкидывают окурок на улицу через форточку.

— У кого были сигареты? А?

Санитар водит безумными от гнева глазами.

— И бумагу для самокрутки и бычки с табаком нашёл он.

Один из них кивает в мою сторону.

У меня аж перехватывает дыхание. Вот паскуда! И ведь формально не соврал, правду сказал.

— Я спички чьи?

— Не мои, — отвечает мужик и снова подчёркивает, что он не врёт.

— Твои? — спрашивает он у мужика с фингалом.

— Я вам всё отдал, откуда у меня могут быть спички?

— А ты подумай!

— Не помню. Я ж пьяный был, — изворачивается мужик.

Санитар приближается ко мне вплотную.

— Или твои?

Я молчу.

— Молчишь? Всё понятно. Ты доигрался! Я тебе предупреждал.

Они с ментом хватают меня с двух сторон.

Я не сопротивляюсь, не пытаюсь вырваться, просто иду с сопровождающими меня санитаром и милиционером, оглядываясь на своих бывших соседей.

На меня раньше никогда не надевали смирительную рубашку. Оказывается, это очень неприятное ощущение.

Меня скручивают быстро, жёстко, по-деловому.

Когда меня заставляют скрестить руки и обнять себя за плечи, то сначала чувствую резкое сжатие.

Сильные руки санитара тянут за рукава и выворачивают мне плечи.

Плотная, жёсткая ткань — толстая парусина — обжигает мою кожу в тех местах, где они соприкасаются. Руки как бы насильно уходят вперёд, сжимая рёбра. В груди сразу становится тесно.

Я ещё успеваю сделать один глубокий вдох и сразу понимаю: следующего такого уже не будет. Дышать можно, но не глубоко.

Воздуха как будто чуть-чуть не хватает. Дискомфорт есть и психологический.

Дело не в обиде, а в чувстве несправедливости — он реально не разобрался.

Вместе с физическим…

Ремни затягивают сзади. Каждый рывок отдаётся в грудине.

Я пытаюсь чуть ослабить путы — бесполезно. Ткань только сильнее врезается в рёбра и подмышки.

— Э-э-э, ребят, полегче.

— Я тебя предупреждал, — отвечает санитар.

— Зачем так туго? Я дышать не могу.

Плечи уже зафиксированы в неестественном положении.

— Потому что я так хочу, потому что тебе не стоило нарушать запреты.

— Слышишь, я ведь вернусь…

— Вернёшься, вернёшься.

Он затягивает ремни ещё туже. Хочется кричать, но я не доставлю ему такого удовольствия.

Проходит, наверное, минуты две-три. В пальцах начинается покалывание. Сначала лёгкое, как от долгого сидения в одной позе.

Потом сильнее. Кровь уходит, и пальцы становятся чужими, ватными. Я пытаюсь пошевелить ими — получается едва заметное дрожание. Всё. Верхняя половина тела выключена.

Но сложнее психологически.

Эти два дебила сожгли, скурили рисунок — единственную ниточку, ведущую через Анатолия к Бэлле, а теперь меня, как буйного психа, запихивают в эту чёртову рубашку.

За что?

Ярость вспыхивает и тут же угасает. Мне нужен план и холодные мозги.

Прошу поправить санитара лямку, которая пережимает шею.

Моя тактика заключается в том, чтобы подманить его к себе, а потом заставить вколоть мне дозу успокоительного, которое избавит меня от мучений.

Он не обращает внимания, тогда я имитирую потерю сознания и грохаюсь на пол.

— Вот, блин! Миха, — обращается мент к санитару, — ты его вправду перетянул.

— Ничего, сейчас расслаблю, только нашатырь принесу, он очухается, — и через некоторое время возвращается.

Резкий запах бьёт в нос, когда он подносит нашатырный спирт.

Я открываю глаза. Им приходится со мной повозиться, чтобы поставить на ноги.

Когда наконец милиционер держит меня со спины, а санитар подходит спереди, я бью лбом прямо ему в нос.

У него хрустит переносица, тут же начинает хлестать кровь, в глазах — бешенство.

— Вот тварина! Ну ты у меня сейчас получишь!

Он размазывает свою кровь по кулаку, бежит в медкомнату и возвращается с торчащей ватой в ноздре.

В руках у него шприц. Он вкалывает его мне в плечо прямо через ткань смирительной рубашки.

Я чувствую, что быстро начинаю слабеть.

— Слышь, урод. Я тебе фокус покажу. Часа через два я уйду, исчезну. А потом буду являться к тебе всю жизнь по ночам, ты спать не сможешь.

— Уйдёшь, уйдёшь, — он довольно похлопывает меня по плечу.

Я вижу, что мент прячет глаза.

Последние мои слова обращены к нему:

— И к тебе тоже, за то что…

Я хочу сказать: за то, что всё это допускаешь, ты представитель закона и знаешь, что с людьми так нельзя поступать.

Договорить я не успеваю, потому что вырубаюсь.

Глава 13

С миром

День сороковой.

Гимн Советского Союза снова звучит с утра:

— … сплотила Великая Русь! Да