Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Он обернулся, поглядел и пожал плечами.

— Ну, потемнели маленько.

— Ты их разрушил. Каждый знак, который ты помазал своей кровью, погас насовсем.

— Так и надо же, — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?

— Кто тебе это сказал?

— Голос.

— А ты его видел?

Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.

— Не-е, — признался он. — Не видел. Слышал только.

— Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… — Я перевёл дыхание. — Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.

— Да не могу я! — он вдруг сорвался на крик. — Он же ждёт!

И повернулся к осине.

И принялся мазать дальше.

Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.

А он меня не слышал.

Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.

Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.

Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.

Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.

— Не пущу.

— Пусти, Войцех, — сказал он мягко. — Не мешай.

— Не пущу!

Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие-то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.

Бажей повернул голову.

И это был не Бажей.

Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.

Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.

— Опоздал, — внезапно заявил он.

Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.

— Отпусти его, — прохрипел я.

— Малый сам пришёл, — сказало оно и наклонило голову набок. — Я звал ласково и он услышал мой зов.

— Чего ты хочешь?

— Наружу, — просто ответило оно.

Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.

— Уже поздно, — повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. — Слушай.

Земля загудела.

Гул шёл снизу, из-под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.

По голой земле в середине поляны побежала трещина.

Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.

Оставшиеся знаки на деревьях вспыхнули зелёным сиянием разом. Все сразу, так ярко, что глаза заболели.

И погасли.

Бажей упал на землю. Шляпа скатилась с головы, глаза закатились. Он просто потерял сознание. Всё это время им руководило существо, давным-давно запечатанное на этой поляне. А передо мной вспыхнула строка.

/Печать на затворённом русле: разрушена./

/Затворённое пробуждено./

Глава 30

Первой была вспышка.

Зелёный свет ударил из трещин снизу вверх, сплошным столбом, и в этом свете я успел разглядеть каждую травинку на поляне, каждую жилку на листьях, каждую каплю крови на коре.

А потом пришла волна.

Меня сорвало с места, как сухой лист. Ноги оторвались от земли раньше, чем я успел подумать о том, чтобы устоять, и мир завертелся: небо, кроны, небо, чёрная трещина, снова небо. Я летел спиной вперёд и понимал только, что лечу, и что земли под ногами больше нет.

Перед глазами неслись строки. Они шли одна за другой, наслаиваясь, и я выхватывал куски.

/Внимание. Затворённое пробуждено./

/Класс сущности: не определён. Превышает верхний предел шкалы./

/Уровень угрозы для носителя: критический./

/Настоятельная рекомендация: покинуть территорию немедленно./

Спасибо. Я как раз этим и занят.

Я летел прямо на россыпь валунов у края поляны, на тот самый серый валун, что торчал из земли по грудь человеку, и головой я шёл ровно на него.

Всё, подумал я. Досеялся, агроном.

Удара не было.

Меня остановило.

Скорость просто ушла из тела, вся разом, будто я летел не по воздуху, а в воде, и вода вдруг сделалась густой, как кисель. Я опустился на траву в полушаге от камня, мягко, как кладут ребёнка в люльку.

Полежал. Пошевелил пальцами, потом ногами. Всё работало.

Тогда я приподнял голову.

Между мной и камнем стояли люди.

Их было десятка полтора. Они стояли полукругом, спиной ко мне, лицом к поляне, и сквозь них просвечивали деревья. Не насквозь, а как сквозь мутное стекло: ствол за спиной у крайнего был виден, но размытым, и края фигур подрагивали, будто кто-то дышал на них сбоку.

Свет от них шёл слабый, зеленоватый, тот же, что жил в вязи на деревьях.

Одеты они были странно: долгополые рубахи, кожаные пояса в три оборота, на плечах шкуры мехом наружу. У кого-то на голове венец из витых прутьев. Лица суровые, спокойные и очень усталые.

Крайний слева обернулся ко мне.

Старик. Совсем старик, с бельмом на левом глазу и с глубоким шрамом через бровь. Он поглядел на меня сверху вниз и медленно кивнул.

Так. Ясно. Я в трёх шагах от собственной смерти лежу, а меня встречает делегация покойников.

Я сел.

— Это вы меня в полёте остановили? — спросил я.

Старик кивнул.

— Спасибо.

Он не ответил. Просто смотрел, и мне стало неуютно, потому что смотрел он так,