Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

Он смотрел на меня не мигая. В глубине его запавших глаз я не увидел ни гнева, ни радости. Лишь бездонную, всепоглощающую усталость. Я не знал, сколько бы мы так еще простояли, сверля друг друга взглядами в этой гнетущей тишине, если бы Андрей Иванович Громов не стал заваливаться вперед, выпустив трость из рук, головой прямо на полированные плиты мраморного пола.

Глава 7

В один миг статный образ главы рода Громовых рассыпался, превратившись в хрупкую, падающую фигуру. Я рванулся вперед, повинуясь чистому инстинкту. Тело, лишенное воли и сознания, летело вниз, и самым страшным был не сам факт падения, а его траектория. Головой вперед, прямо на полированный мраморный пол.

В тот же миг из бокового коридора, откуда тянуло запахом свежесваренного кофе, донесся короткий сдавленный вскрик. Я мельком увидел фигуру женщины в строгом форменном платье прислуги. Она застыла, из ослабевших рук выскользнул поднос, звон которого раскатился по гулкому холлу вместе с дребезгом фарфоровой чашки. Служанка прижала ладони ко рту, ее широко распахнутые глаза были прикованы к падающему хозяину.

Я видел это все словно в замедленной съемке.

Одернув взгляд, я сконцентрировался на одной цели. Я сделал два широких, почти прыгающих шага. Мои руки выстрелили вперед, и я, едва не упав сам, в последнюю долю секунды подхватил его. Я принял на себя всю тяжесть его обмякшего тела, медленно, осторожно опуская его на пол.

Опустившись на одно колено рядом с ним, я, отбросив все эмоции, перешел в привычный режим диагностики. Пульс на сонной артерии нитевидный, частый и аритмичный. Дыхание поверхностное, едва уловимое.

Я приподнял его веки. Зрачки сужены, на свет реагируют вяло. Не инсульт, не инфаркт. Ни запаха ацетона изо рта, ни асимметрии лица.

Вспышка чужой памяти, острая и ясная. Балкон в имении Муравьевых, ночь. И голос графа, произнесенный с тяжелым вздохом: «Я слышал, что старик Громов совсем слабый стал».

Я тогда не придал этим словам должного значения, списав на возраст и аристократические переживания. Но сейчас я видел перед собой наглядное подтверждение его слов. Отец Виктора Громова умирал. Не от конкретной болезни, нет. Он угасал по непонятной мне причине.

— Что с ним⁈ Господи, что с ним⁈ — причитала служанка, подбежав к нам. Она топталась на месте, не зная, что делать, ее лицо было белее мела.

— Это я у вас спросить должен «что с ним»! Кто вы? — спросил я резко, не отрывая взгляда от лица старика.

— Я… я Анна, горничная… — пролепетала она, запинаясь.

— Как давно это с ним происходит? — мой голос был холоден. — Когда началось? Какие симптомы? Говорите все что знаете! Быстро!

— Я не знаю… — она всхлипнула, ее плечи затряслись. — Последние несколько месяцев… он стал слабеть, — запиналась она. — Почти перестал есть. Все время сидел у себя в кабинете, никого не принимал. Врачи приходили, брали анализы, но никто толком не может сказать, что с ним происходит…

— Скорую! — гаркнул я, и мой голос эхом отразился от высокого потолка. — Немедленно вызывайте скорую и личного врача! Кого угодно, кто может приехать быстро!

Если бы я был на машине, то тотчас бы поволок старика в ближайшую клинику. Вот только зная московские пробки… тут и скорая-то не всегда успевает приехать вовремя.

Девушка, подстегнутая моим криком, сорвалась с места и бросилась к телефону, стоявшему на столике у стены. Я слышал, как она набирает номер, как срывающимся голосом пытается объяснить ситуацию. А я остался один на один с человеком, который был мне одновременно и никем, и в то же время частью меня.

Понимаю, что карета скорой помощи сюда не примчится за доли секунд, если это не будет какая-нибудь экстренная элитарная служба для спасения аристократов «Травма-Тим», что явится на вертолете, неприятно било по голове.

Состояние старика ухудшалось на глазах: дыхание становилось все более редким, пульс прощупывался с трудом. Я снова вспомнил тот вечер в темном переулке, Корнея, истекающего кровью у меня на руках. Вспомнил, как сам чуть не отъехал на тот свет, вливая в него свою жизненную силу. Риск был чудовищным. Я до сих пор не до конца восстановился, мой собственный резерв был далек от полного. Помочь ему означало опустошить себя до дна и снова оказаться на грани.

Стоит ли оно того? Этот человек изгнал своего сына. Сломал ему жизнь. Он был причиной всего того, во что превратился старый Виктор Громов. Он был чужим мне человеком, чьи проблемы не должны были меня касаться.

Но он был единственным, кто мог дать ответы на вопросы, которые все еще мучили меня. Почему? Что стало последней каплей? Мне нужны эти ответы. Не для него, для себя. Чтобы окончательно разобраться с прошлым этого тела, которое я носил и, возможно, завершить слияние, которое должно будет окончательно подчинить это тело и всю его память мне. От мелкой моторики до самых далеких уголков сознания.

Мне нужно лишь поддержать его состояние. Не вылечить, сейчас на это не хватит сил. Лишь поддержать, чтобы его смогли довезти в клинику и обследовать по полной программе.

Я стиснул зубы. Вот же упертый старик. Не хотел нормально обследоваться, лишь сдавал анализы на дому. Небось ни МРТ, ни КТ с контрастом не делал. Внутри, казалось, нервно ерзал Виктор Громов, который и переживал и злился одновременно, наблюдая за происходящим.

И он говорил одно: «да ни хрена он не проходил! Как всегда все знает лучше всех!».

Надо было действовать.

Я снова коснулся его шеи, но на этот раз не в поисках пульса. Я закрыл глаза. Легкое усилие воли, и мир вокруг растворился в сером тумане. Я увидел его душу.

Она была похожа на почти погасший уголек в остывшем камине, который едва теплился, готовый в любую секунду погаснуть от малейшего дуновения. В ней не было разрывов или темных сгустков, как у тех, кто умирал насильственной смертью. Она была целой, но иссушенной. Словно из нее медленно, капля за каплей, вытянули всю энергию.

Прямо как у Вересаева с картиной.

Я протянул к психеей свою руку, ту, что существовала в этом ином пространстве, осторожно прикоснувшись к его психее, и ощутил то, чего не ожидал.

Родство.

Это было не похоже на контакт с душой Корнея или кого-то другого. Его психея и та часть, что осталась от Виктора во мне, резонировали словно два сообщающихся сосуда,