"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Шведы были мощнее. Даже сейчас, потеряв несколько кораблей, они все еще представляли грозную силу, способную раздавить и нас, и эскадру Апраксина. Но они были парализованы, их боевой дух сломлен.

На моем корабле напряжение понемногу спадало. Люди, осознав, что выжили, обессиленно опускались на палубу. Кто-то смеялся нервным, срывающимся смехом, кто-то просто молча смотрел на удаляющийся вражеский флот.

— Они не будут стрелять, — глухо произнес де ла Серда, подходя ко мне. Он вытер со лба пот, смешанный с пороховой гарью. — Апраксин не рискнет. Он будет идти за нами до самого Кронштадта, чтобы взять нас там. Он думает, что запер нас в еще большей ловушке.

— Главное, мы выиграли время. — ответил я. — И привезли с собой такой трофей, от которого ни Меншиков, ни сам Государь так просто не отмахнутся.

Я посмотрел на юго, в сторону дома. Я возвращался триумфатором, только что выигравшим битву, а может и войну.

Кронштадт встретил нас гулом колоколов и восторженными криками. Весть о нашей невероятной победе подобно лесному пожару, обогнала нас и уже бушевала в городе. Весь порт, причалы были забиты народом. Люди карабкались на крыши пакгаузов, на мачты стоящих в гавани кораблей, чтобы увидеть героев, сокрушивших шведскую армаду и пленивших самого «Северного льва».

Наша маленькая, израненная флотилия медленно входила в гавань. На палубе моего флагмана царила выжидающая тишина. Мои преображенцы, смыв кровь и грязь, стояли в безупречном строю с суровыми, непроницаемыми лицами. Они не разделяли всеобщего ликования, они, как и я, ждали развития событий и объяснения поступку русских флотоводцев. Флагман Апраксина вошел в гавань следом за нами, отрезая пути к отступлению даже здесь, в сердце русского флота.

Мы ошвартовались у главного пирса. Я спустился по трапу первым. Земля под ногами была непривычно твердой. Толпа взревела, приветствуя меня. Десятки рук тянулись ко мне, люди выкрикивали мое имя, женщины радовались. На миг я ощутил себя римским полководцем, вернувшимся с триумфом, правда это чувство оказалось мимолетным.

Следом за мной на берег сошли мои люди. За ними, под конвоем, вывели плененного Карла XII. Шведский король, с перевязанной головой и связанными за спиной руками, держался с ледяным достоинством. Он с презрением оглядел ликующую толпу, и его взгляд не выражал ничего, кроме холодной ярости.

С флагмана Апраксина уже спускались. Меншиков шел впереди, на его лице застыла непроницаемая маска, в которой, однако, сквозило плохо скрываемое торжество. За ним, с видом человека, исполняющего неприятный, но необходимый долг, следовал Апраксин.

На причале нас уже ждали. Две роты преображенцев, жаль не из моих, а из полка Меншикова, выстроились в идеальное каре, отсекая нас от толпы. Лязг оружия, блеск штыков, каменные лица гвардейцев — атмосфера сгущалась, в ней не было ничего от праздника, только предчувствие экзекуции. Меншиков подошел вплотную. Толпа замерла, в этой тишине зависло ожидание чего-то важного.

— Именем Государя и Отечества, — голос светлейшего князя звенел от плохо сдерживаемой радости, пока он разворачивал свиток с большой сургучной печатью. — Барон Петр Алексеевич Смирнов, вы обвиняетесь в государственной измене, самовольном оставлении поля боя, неподчинении приказу и развязывании братоубийственной бойни. Вы арестованы.

Он протянул мне указ. Я не стал его брать, мой взгляд был прикован к подписи и печати. Все верно. Рука Государя.

За моей спиной раздался сухой, резкий лязг взводимых курков. Мои преображенцы, личная гвардия, вскинули винтовки, направив их стволы на гвардейцев Меншикова. Де ла Серда, стоявший чуть в стороне, без единого слова обнажил шпагу. Воздух наэлектризовался. Еще одно мгновение, одно неверное движение — и причал превратится в кровавую баню. Русские начнут убивать русских еще и на глазах у пленного шведского короля.

— Ваше благородие, только прикажите, — прохрипел стоявший рядом со мной сержант, который прошел со мной рейд на Евле. — Мы за вас любому глотку перегрызем.

Меншиков на миг отступил, его лицо потеряло всю свою напускную храбрость. Он не ожидал такого, думая, что я сломлен, а мои люди бросят меня при первом же грозном окрике. Но он просчитался: эти люди были верны мне.

Я поднял руку, останавливая их.

— Отставить, — мой голос прозвучал достаточно громко. — Опустить оружие.

— Но, барон… они… — начал было де ла Серда.

— Это приказ, капитан, — я посмотрел на испанца. — Нельзя. Нельзя идти против Государя. Они только этого и ждут. Хотят, чтобы мы подняли бунт и дали им законное право вырезать нас всех до единого. Не доставляйте им такого удовольствия. Мы проиграем этот бой, чтобы выиграть войну.

Мои солдаты с неохотой опустили оружие. На их лицах отчетливо читались ярость и бессилие. Они подчинились.

Меншиков, придя в себя, самодовольно ухмыльнулся.

— Взять его! — скомандовал он своим гвардейцам.

Двое солдат подошли и грубо заломили мне руки за спину. Я не сопротивлялся. Меня повели сквозь строй, как преступника. Рядом вели и Карла. Шведский монарх, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым изумлением, вдруг расхохотался. Громко, истерично. Он смотрел то на меня, то на Меншикова, и в его смехе было все: и понимание, и презрение к этой дикой, варварской стране, где победителей бросают в тюрьму.

Нас провели через весь городок. Толпа, которая только что ликовала, молча расступалась, провожая меня испуганными и сочувствующими взглядами. Меня не бросили в обычную тюрьму, а привели в самые мрачные казематы крепости, туда, где держали опаснейших государственных преступников.

Тяжелая, обитая железом дверь со скрежетом захлопнулась за мной, отрезая от мира. Я остался один, в кромешной тьме, в ледяном, пахнущем сыростью каменном мешке. Триумф обернулся падением. Сидя на холодном полу, я думал лишь об одном: чего я не знаю?

Что случилось за тот промежуток времени, что я вышел из гавани на битву со шведами?

Глава 8

Я остался один в темноте.

Первые несколько мгновений мозг отказывался принимать реальность, парализованный ступором. А потом меня прорвало. Не страх, и не отчаяние — ярость. Она поднялась из самых глубин, выжигая остатки разума. Вскочив, я не помня себя впечатал кулак в шершавый камень стены. Острая боль в костяшках, отдающаяся до самого плеча лишь подлила масла в огонь.

Предал! Он меня предал! Царь, Государь, твою мать, Петр Алексеевич Романов! Из ничего, из грязи и промышленных отходов я слепил для него оружие победы.