"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 - Женя Юркина

Глава 4

Дом воспоминаний

Дарт

К утру стало очевидным, что Флори пропала. Ее оброненную корзинку нашли в проулке, рядом с прачечными, принесли в домографную контору, водрузили на стол.

– Вот, – объявил Этьен, делясь результатами ночных поисков. – Это ее?

Дарт подтвердил.

Он только что приехал из дома Гленнов, где все семейство уговаривало его остаться, чтобы отдохнуть и дождаться новостей от следящих. Пользуясь дружбой с их командиром, господин Гленн надеялся получить сведения из первых рук. Однако Дарт не рассчитывал на помощь тех, кто недавно, выполняя приказ властей, был готов выпотрошить его, как рыбину. Ребра еще помнили удары форменных сапог, лицо болезненно ныло. Даже целебная мазь от Бильяны не справилась с ушибами, и на этом Дарт оставил попытки заботиться о себе. А потому, наплевав на сон, вернулся в контору, где и встретил Этьена – лучшего ищейку, кому он мог доверить важное поручение.

– И куда ведет след? – спросил Дарт.

– Да как там поймешь? Щелок весь нюх отбил, – фыркнул Этьен и почесал нос когтем, не исчезнувшим после обращения. Чем дольше лютен находился в своем втором обличье, тем медленнее и неохотнее тело возвращалось в прежний вид. Поиски заняли всю ночь, и лисьи повадки прочно закрепились в нем. – Я и так принес тебе больше, чем все остальные.

– Если это большее, на что я могу рассчитывать, – Дарт указал на корзинку, нелепо стоящую среди бумаг и чертежей, – то мы в дерьме.

– Ты, – исправил Этьен. – Ты в дерьме. – И усмехнулся, обнажив ряд острых хищных зубов, еще не успевших принять форму человеческих.

На миг Дарт пожалел, что привлек его к делу, но голос детектива в голове справедливо отметил, что Этьен оказался единственным, кто нашел хотя бы что‑то.

– Тогда можешь идти. Спасибо.

– Да брось, Дарт, – протянул он, пятясь к двери. – Я старался не ради тебя, а ради госпожи Гордер.

Даже Этьену, прощелыге и прохвосту, доставало совести признавать, что свободой своей он был во многом обязан Флори. Лишь глубокая благодарность могла сподвигнуть лютена на столь великодушный поступок: вместо того, чтобы окунуться в бурный кутеж, рыскать по туманным улицам в лисьей шкуре, рискуя попасться бродячим псам. Но все его участие на этом закончилось, и Этьен скрылся.

Дарт обессиленно рухнул в кресло и просидел так, пока отчаяние не погнало его вон.

Сквозь приоткрытое окно тянуло промозглым воздухом с примесью дыма. Алфи явно это не нравилось, но он сносил невзгоды молча, уткнувшись носом в шарф, трижды обмотанный вокруг шеи. В то время как Дарт, прижавшись лбом к стеклу, жадно вбирал в себя бодрящий холод, от которого сводило челюсти и кололо в груди. Это не давало ему уснуть в пути.

Автомобиль полз по обледенелой дороге, а жизнь вокруг текла привычным руслом. Пьер-э-Металь делал вид, что ничего не случилось, безучастный ко всему, как и прежде. Глупо было винить город, но именно это и делал Дарт, убежденный, что за исчезновением Флори стояла местная власть. События развивались стремительно: переход от угроз к решительным действиям занял у них меньше суток.

Поступив на службу городу, он сам стал частью большой системы, но забыл, что принадлежность к сложному механизму не делала его детали неуязвимыми. И сейчас он чувствовал себя потерянным и сломленным, точно погнутая шестерня со сточенными зубцами, которую вытолкнуло движущей силой. Это случилось с ним воображаемо и едва не повторилось наяву, когда автомобиль резко затормозил и ушел в занос на скользкой дороге. Алфи крутанул руль, рванул рычаг и, когда они остановились, запоздало выругался в складки шарфа.

В окне мелькнул уличный попрошайка с чумазым лицом и глуповатой улыбкой – слишком неподходящей для человека, едва не попавшего под колеса. Убедившись, что на него смотрят, мальчишка протянул ладони, сложенные лодочкой. Местные попрошайки нарочно исполняли этот опасный трюк и нередко становились жертвами собственного плутовства. Ему повезло, что Алфи быстро среагировал и справился с управлением.

– Можешь подождать здесь, я дойду, – сказал Дарт и вышел, хлопая себя по карманам. Добытые в недрах пальто полмонеты он бросил чумазому мальчугану, и тот довольно крякнул, уже представляя, куда истратит свалившееся на него богатство. А после умчал по дороге, спускающейся к трущобам, где, скорее всего, и был его дом.

Беднякам не приходилось выбирать, где селиться, – город сам определял их место. В теплое полугодие они пользовались соседством с грузовым портом и собирали просыпанное из контейнеров зерно. Но зимой, когда терминалы пустовали и в низине свирепствовали ветра, такое положение лишь осложняло и без того непростую жизнь.

Окна приюта выходили как раз на квартал бедняков, так что воспитанники могли каждый день лицезреть безотрадную картину трущоб и с благодарностью принимать условия жизни в сиротском доме. В детстве, глядя на покосившиеся крыши убогих хибар, Дарт задавался вопросом, что было бы, если бы приют построили иначе, развернув окнами к Зеленым холмам с богатыми особняками и вечноцветущими садами, будто окутанными чарами. Кажется, он заключил, что тогда пришлось бы держать ставни наглухо закрытыми.

Нахлынувшие воспоминания ослабили его решимость. Он замедлил шаг, чувствуя, что приближается к месту, где провел половину своей жизни. Здание приюта располагалось на другой стороне улицы, но его стылое дыхание, тяжесть его присутствия и мрачное безмолвие простиралось далеко за пределы территории, обнесенной высокой оградой, чьи чугунные прутья напоминали клетку.

Перед воротами Дарт остановился. Казалось, за свою жизнь он переживал вещи и похуже, чтобы вытравить свои детские страхи и воспоминания, однако Тринадцатый был доказательством того, что прошлое способно оставлять раны, которые кровоточат даже десять лет спустя.

Он толкнул калитку и шагнул вперед. От ворот к крыльцу вела вытоптанная дорожка, а весь остальной двор покрывал снежный наст – тонкий и серый, как здешние одеяла. Они совсем не грели, и ветреными зимними ночами, когда в коридорах завывали сквозняки, изгонявшие драгоценное тепло, приходилось спать в одежде, чтобы не окоченеть к утру. Глядя на обветшалую крышу и фасад, подернутый паутиной трещин, можно было легко представить, что так происходило и по сей день.

Приют постарел, но остался верен себе: угрюмый и будто бы заброшенный. Не верилось, что в его стенах живут дети, и еще больше не верилось в то, что здесь когда‑то жил он сам.

Дарт пересек двор, отмечая места, где прошло его детство: за этим сараем, где хранился садовый инвентарь, его знатно поколотили – уже и не вспомнить, из-за чего; а под тем платаном не дозволялось гулять никому, кроме старших ребят. Не поддаваясь течению времени, дерево по-прежнему