"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 - Женя Юркина

стояло и жило, а Мео, сделавшего в его корнях тайник, уже не было. Его самого погребли под землей, и теперь над ним возвышался лишь могильный камень с выцарапанным именем, унаследованным от приюта. Жестяной банке, где они прятали свои скудные «сокровища», и то выпало больше чести. Мысль о друге едва не заставила Дарта свернуть с тропы, прямиком к старому платану. Хотелось убедиться, что он еще хранит их секреты и следы от стрел, пущенных мимо мишени. Спустя пару мгновений порыв угас, и Дарт прошел мимо, уже одержимый следующим воспоминанием.

По шаткой лестнице он поднялся на крыльцо – то самое, что называли «местом позора». Провинившихся выводили сюда босиком, и никому из них не удавалось уйти без заноз. Зимой, когда дощатый настил сырел и покрывался льдом, было куда проще: пусть ступни и мерзли до онемения, зато после получали долгожданное тепло, а не проспиртованные иглы, которыми приходилось вытаскивать загнанные под кожу щепки.

Сейчас, заметив на досках наледь, он облегченно выдохнул, будто до сих пор мнил себя воспитанником приюта, ожидающим наказания. Кроша ботинками ледяную корку, он двинулся дальше. На двери висела ржавая ручка с молотком, и Дарт постучал дважды.

Его встретила женщина в сером форменном платье – скорее всего, воспитательница. Лицо у нее было строгое, взгляд – заранее осуждающий. Этого самого взгляда удостоился и он.

– Что вы хотели? – Ее простуженный голос напоминал скрип ветвей на ветру.

Дарт ответил, что пришел поговорить с директором, и для убедительности представился человеком из городской управы. Он почти не соврал, поскольку должность домографа и впрямь относила его к местной власти.

Ее лицо прояснилось, насколько было возможно для столь суровой натуры.

– Проходите, – сказала она, даже не представляя, что для него значит этот шаг.

Он ступил через порог – и вернулся в прошлое, в те годы, что провел здесь, как заключенный, отбывая наказание за то, что был рожден. В голове беспокойно заворочался Тринадцатый, и сам он, подчиняясь внезапному порыву, стал шарить глазами вокруг, выискивая что‑нибудь стеклянное, хрупкое и способное разбиться на осколки. Дарт с трудом подавил его.

– Можете не провожать, – сказал он, желая поскорее скрыться. – Я знаю, куда идти.

Воспитательница кивнула и снова приступила к своему занятию, от которого ее отвлекли. У окна, выходящего на крыльцо, покоилась целая гора мешков и коробок с пожертвованиями для сирот. С тех пор, как однажды вместе с вещами в приют привезли клопов, директор распорядился тщательно проверять каждую посылку. Дарт отлично помнил то лето, когда перед самой Ярмаркой всех одолела чесотка. Приют закрыли на карантин, пока не выяснили, что красные пятна на коже – следы укусов. Все запасы керосина потратили на то, чтобы вытравить клопов, и праздничные вечера пришлось проводить в кромешной тьме; заправлять лампы оказалось нечем, а свечи из соображений безопасности дозволялось использовать лишь взрослым.

Предавшись воспоминаниям, Дарт задержался в холле на минуту, а после зашагал дальше. Из дальнего крыла, где располагались классы, доносился тихий, как жужжание, рокот. Пахло чем‑то кислым и затхлым. Из кухни, как обычно, несло тушеной капустой. Длинный коридор не освещался и не отапливался из соображений экономии. Считалось, что жа́ра от кухонных печей хватает, чтобы его обогревать, а темнота служит границей между миром детей и взрослых. В левом крыле обитали воспитанники приюта, в противоположном – весь педагогический состав во главе с директором.

Дарт свернул направо. Миновал дортуар и врачебный кабинет, откуда, как и прежде, тянуло горьковатым душком сонной одури. В приюте ее давали перед отбоем младшим: тем, кто боялся темноты и капризничал, просыпался среди ночи или в полудреме блуждал по коридору, пугая воспитательниц. Дарт рос беспокойным ребенком, и его пичкали сонной одурью так часто, что он привык к ее горечи во рту. Крепко спящий, он становился уязвимым и беззащитным, как голубь со сломанным крылом, – легкая добыча для шайки мучителей, раньше него выросших из «ложки ночного сиропа». Однажды, решив подшутить над ним, мальчишки оттащили его в шкаф и заперли. Очнувшись в кромешной тьме, в тесном деревянном футляре, Дарт испытал дикий ужас. Он звал на помощь, колотил ногами и рвался наружу, пока его не нашли и не вызволили из заточения. С тех пор он придумал с десяток уловок, чтобы не пить сонную одурь и не терять бдительность; с тех пор под его подушкой хранился кусок стекла.

Мутные образы медленно разворачивались перед ним, точно старый гобелен: пыльный и выцветший, как сама память. И едва он позволил мыслям унести его в прошлое, виски пронзило острой болью, словно их полоснули осколком. Тринадцатый снова напомнил о себе.

«Скройся», – прорычал хмельной.

«Будешь конфету? – предложил безделушник в утешение. – Правда, у меня только обертка осталась».

Пальцы нырнули в карман и нащупали тонкий, липкий от карамели пергамент. Дарт не помнил, при каких обстоятельствах положил его туда, и разобраться в этом не успел, оказавшись перед дверью – единственной во всем приюте, что удостоилась таблички. Буквы на ней почти истерлись, но остались прежними. За эти годы господину Дуббсу впору было врасти в директорский стул, к чему он, кажется, и стремился.

Дарт постучал и, получив разрешение, вошел. Своим появлением он прервал важный разговор, о чем можно было догадаться по напряженной тишине и нервным ужимкам собеседников. Помимо директора, который за годы раздался вдвое и по ширине почти сравнялся с письменным столом, в кабинете сидела сухопарая дама с прямой, как доска, спиной. Ярко-желтое, канареечное, пальто и кокетливая шляпка-таблетка, сдвинутая на затылок, должны были презентовать ее как заправскую модницу, но лишь придавали ей нелепый вид.

Незнакомка встретила Дарта презрительным взглядом, а затем посмотрела на Дуббса, точно призывала его выгнать того, кто им помешал.

– Вы по какому вопросу? – прохрипел директор, подслеповато щурясь.

«Попробуй угадать», – в мыслях раздался голос хмельного, но Дарт не позволил ему проявиться и доверил сложную задачу детективу, как обычно и поступал.

– Офелия Гордер, – ответил он. – Ее привезли в приют вчера.

Директор нахмурился, надсадно вздохнул, словно готовясь поднять непомерную тяжесть, и сказал:

– Госпожа Грубер здесь по той же причине.

Женщина-канарейка гордо задрала подбородок и, раздутая от собственной важности, стала еще больше похожа на глупую птицу.

– А мы с кем имеем дело, простите?

– Я представляю интересы ее опекуна. – Вежливые интонации дались ему с трудом.

– Свои интересы я представляю сама, господин. – Это надменное «сама» было подчеркнуто многозначительно поднятыми бровями.

– Я говорю о Флориане Гордер, – уточнил Дарт.

– Ах, вы о моей непутевой племяннице? – Она скорчила гримасу. Лучше всего ей удавалось отыгрывать презрение. – Господин