Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Это, брат, фантомная боль. Но она пройдет. Точнее, не пройдет, а станет другой. Светлой. Ты посмотри на Ганса. Он на тебя смотрит как на бога. Ты для него сейчас — главный человек на земле. Ты имеешь право быть счастливым, Степа. Или хотя бы спокойным. Это не грех.

Степан вздохнул — тяжело, глубоко, словно сбрасывая с плеч мешок с камнями. Он достал еще одну папиросу, но на этот раз прикуривать не стал. Просто крутил в пальцах.

— Знаешь, — сказал он уже спокойнее. — Она когда руку мою взяла… у нее пальцы шершавые. Как у Кати были, когда она в поле работала. Я думал, немки — они другие. Белоручки. А она… такая же. Горе у всех одинаковое, Володя. На всех языках одинаково воет.

— Вот это и есть наш фильм, Степа. Горе одинаковое. И надежда одинаковая. Мы с тобой сейчас не просто кино снимаем. Мы душу лечим. И свою тоже.

Они помолчали. Ветер шумел в голых ветвях платанов. Где-то далеко, в разрушенном городе, простучал по рельсам одинокий трамвай — может быть, тот самый, желтый.

— Ладно, — Степан выпрямился, расправляя плечи. — Пойду я. А то замерз, как цуцик. Спасибо тебе, командир.

— За что?

— За то, что мозги вправил. А то я уж думал — всё, крыша поехала. А оказывается — просто жить начал.

Он повернулся к двери, но остановился на пороге.

— Володя, а тот объектив, «Планар»… Я его Гансу отдал. Пусть учится. У него глаз верный.

— Правильно сделал, — улыбнулся Владимир. — Спокойной ночи, Степа.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Владимир остался на веранде один. Он смотрел на звезды и думал о том, что самая сложная битва — это битва с собственной памятью. И сегодня Степан в этой битве одержал победу. Не сокрушительную, не громкую, но, возможно, самую важную в своей жизни.

Глава 11

Монтажная комната на студии DEFA напоминала келью алхимика, решившего сменить поиски философского камня на поиски идеального ритма. Здесь не было окон, чтобы дневной свет не мешал оценивать цветовые нюансы черно-белого изображения, зато здесь царили запахи, от которых у неподготовленного человека могла закружиться голова: резкий, бьющий в нос ацетон, сладковатый клей для склейки пленки и застоявшийся табачный дым.

В центре этого полумрака, склонившись над монтажным столом «Мувиола», сидел Владимир Игоревич Леманский. Его лицо, подсвеченное снизу маленьким экраном просмотрового устройства, казалось маской, вылепленной из теней и света. Рядом, прямой как жердь, восседала фрау Грета — лучший монтажер студии, сухопарая немка с пальцами пианистки и глазами снайпера. Она работала с пленкой так, словно это была живая ткань: резала быстро, клеила намертво.

Степан сидел в углу на шатком стуле, стараясь занимать как можно меньше места, что при его габаритах было задачей нетривиальной. Он наблюдал за руками друга с благоговейным ужасом.

— Режь здесь, — скомандовал Владимир, указывая на кадр, где рука пианиста замирает над клавишами. — И сразу склейку на лицо Ганса. Без перехода. Резко.

Фрау Грета щелкнула ножницами. Звук был сухим и окончательным, как выстрел.

— Это нарушение правил, герр Леманский, — проскрипела она, ловко нанося кисточкой клей на срез целлулоида. — Академический монтаж требует общего плана перед крупным. Зритель потеряется.

— Зритель не потеряется, Грета. Зритель почувствует удар. Мне нужен ритм. Бах — это математика, но наша история — это джаз. Синкопа.

Владимир знал, что делает. Память Альберта из будущего подсказывала ему приемы, которые станут классикой только через двадцать лет. Рваный монтаж, ассоциативные склейки, игра со временем. Он собирал фильм не как хронику, а как кардиограмму.

Степан, глядя на экранчик, где мелькали кадры, покачал головой.

— Ты как хирург, Володя. Отрезал — и сразу жизнь появилась. Я когда снимал, думал — затянуто. А ты чик-чик — и дыхание пошло.

— Кино рождается трижды, Степа, — ответил режиссёр, не отрывая взгляда от экрана. — Первый раз в сценарии, второй раз на площадке, и третий — здесь. И здесь мы можем либо спасти то, что не досняли, либо убить то, что сняли гениально. Грета, теперь сцену на вокзале. Дай мне звук гудка… раньше. На секунду раньше, чем пойдет пар. Предваряющий звук. Чтобы зритель вздрогнул вместе с Хильдой.

Работа шла уже четвертый час. Глаза слезились, спина ныла, но остановиться было невозможно. Фильм обретал плоть. Из разрозненных кусков пленки, лежащих в жестяных коробках («банках», как их называли киношники), складывалась история. История о боли, которая становится светом.

Внезапно дверь монтажной распахнулась, впуская в стерильный мир искусства коридорный шум и фигуру, которая меньше всего подходила к этой атмосфере. Полковник Зарецкий.

Он вошел по-хозяйски, не постучав. Его сапоги гулко простучали по паркету. За ним семенил Балке, бледный и явно расстроенный.

— Работаете? — вместо приветствия спросил полковник, оглядывая комнату и морщась от запаха ацетона.

— Монтируем, товарищ полковник, — Владимир встал, разминая затекшие плечи. — Черновая сборка почти готова.

— Вот и отлично, — Зарецкий стянул перчатки. — Покажите. Я как раз мимо проезжал, дай, думаю, гляну, на что мы государственные деньги тратим. И пленку трофейную.

В монтажной повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Фрау Грета вопросительно посмотрела на Леманского. Степан напрягся, его кулаки сжались на коленях.

— Пожалуйста, — спокойно ответил Владимир. — Только учтите, это черновик. Звук не сведен, цветокоррекции нет.

— Я не эстет, я суть увижу, — отмахнулся полковник, усаживаясь на стул, который поспешно освободил Степан.

Свет погасили. Экран «Мувиолы» был слишком мал для коллективного просмотра, поэтому зарядили пленку в проектор, направив луч на белую стену монтажной.

Пошли кадры. Сцена в квартире Мюллера. Старик читает Гейне. Луч солнца на его лице.

Сцена в кирхе. Рояль. Пар изо рта пианиста. Слезы на лице старухи.

Сцена в трамвае. Желтый свет, капли на стекле, влюбленные.

И финал — вокзал. Хильда, идущая сквозь туман за уходящим поездом.

Владимир стоял в темноте у стены, слушая дыхание Зарецкого. Полковник молчал. Только скрип его карандаша по блокноту нарушал тишину. Скрип-скрип. Как ножом по стеклу.

Когда пленка закончилась и затрещал свободный конец ленты, фрау Грета включила свет.

Зарецкий сидел неподвижно, глядя в