Режиссер из 45 III - Сим Симович

не думал. Он просто развернулся, бросив дорогую технику (камера опасно качнулась, но устояла), и сделал выпад, достойный вратаря.

Его огромная рука схватила Ганса за шиворот куртки в тот момент, когда мальчик уже начал сползать вниз. Рывок был мощным, грубым. Степан дернул его на себя, прижал к груди и упал на спину, увлекая ребенка за собой на безопасные доски настила.

Они лежали так несколько секунд. Степан тяжело дышал, глядя в серое небо. Ганс, прижатый к его груди, молчал, осознавая, что только что произошло.

— Поймал, — хрипло выдохнул оператор. — Поймал, воробышек. Держу. Со мной не упадешь.

Хильда подбежала к ним, упала на колени. Ее трясло. Она ощупывала сына, проверяя, цел ли он, гладила его по голове, по плечам.

— Живой… Живой… Господи…

Она подняла глаза на Степана. В них стояли слезы, которые ветер тут же высушивал.

— Спасибо, — прошептал она. — Степан… Спасибо.

Степан сел, неловко отряхивая с себя пыль. Ему было явно не по себе от такого проявления чувств.

— Да ладно, — пробурчал он. — Дело житейское. Высота, она такая. Ошибок не прощает. Ты это, пацан… в следующий раз к краю не лезь. У меня сердце не казенное, второй раз так не екнут.

Он встал, поднял Ганса и поставил его на ноги. Потом, словно стесняясь своей мягкости, громко скомандовал:

— Так! Перекур! И обед. Война войной, а обед по расписанию. У кого котелок?

Они устроились там же, на площадке, укрывшись от ветра за толстой колонной. Степан достал свой армейский котелок с тушенкой, которую разогрели на сухом спирте, хлеб и фляжку.

Это был странный пикник. На высоте пятидесяти метров над разрушенной столицей Рейха, русский солдат, немецкая женщина и её сын делили одну банку тушенки. Владимир наблюдал за этим со стороны, жуя кусок хлеба. Он видел, как Степан делит мясо. Большие, сочные куски он аккуратно выкладывал на хлеб Гансу и Хильде, а себе оставлял жир и юшку.

— Ешь, малец, — приговаривал он. — Тебе расти надо. Кости укреплять. А то ветром сдует.

Хильда ела медленно, маленькими кусочками. Она все еще не могла прийти в себя после испуга, но теперь смотрела на Степана по-новому. Не как на оккупанта, не как на работодателя, а как на мужчину.

— Степан, — спросила она тихо. — А у вас… у вас есть дети?

Степан замер с ложкой у рта. Он посмотрел на горизонт, туда, где небо сливалось с руинами. Его лицо, обычно подвижное и грубоватое, вдруг окаменело.

— Был, — сказал он глухо. — Ванька. Такой же вот… шебутной. В сорок первом ему пять было. Я на фронт ушел, а они с матерью в деревне остались. Под Смоленском.

Он замолчал. Тишина стала тяжелой, плотной. Даже ветер, казалось, стих.

— И что? — не выдержал Ганс. — Он сейчас большой?

— Ганс! — шикнула на него Хильда.

— Ничего, — Степан покачал головой. — Нет, брат. Он не большой. Он навсегда маленький. Немцы пришли… — он запнулся, посмотрел на Хильду, на её испуганные глаза, и поправил сам себя. — Фашисты пришли. Сожгли деревню. Всех сожгли.

Хильда закрыла рот рукой. Из её глаз снова брызнули слезы.

— Простите, — прошептала она. — Простите нас.

— А ты-то тут при чем? — Степан вздохнул, и этот вздох был похож на стон раненого зверя. — Я раньше думал — все вы волки. Всех ненавидел. А потом смотрю… вот он, — он кивнул на Ганса. — Щенок ведь. Не виноват он, что в лесу родился. Глаза у него чистые. Как у Ваньки.

Он отвернулся, пряча глаза. Хильда протянула руку и коснулась рукава его ватника. Осторожно, кончиками пальцев. Это был жест не жалости, а сострадания. Общей боли, которая не имеет национальности.

— Степан, — сказала она твердо. — Ганс будет жить. И он будет помнить, кто его спас. И кто его накормил.

— Ладно, — Степан шмыгнул носом и резко встал. — Хватит сырость разводить. Работать надо. Солнце уходит. Володя, ты хотел кадр с зеркалами?

Съемка началась. Владимир хотел осветить темный колодец лестницы, уходящей вниз. Идея Крауса с зеркалами пригодилась.

— Ганс, иди сюда, — позвал Степан. — Будешь моим ассистентом по свету. Держи отражатель. Вот так. Лови солнце и кидай его вниз, в темноту. Будь маяком.

Мальчик с серьезным лицом взял блестящий лист фольги на рамке. Он ловил солнечные лучи и направлял их в проем. «Солнечные зайчики» запрыгали по древним ступеням, выхватывая из мрака пыль и каменную крошку.

Степан снимал. Но он снимал не лестницу. Он развернул камеру и снимал лицо мальчика. Освещенное отраженным светом, оно сияло. В глазах Ганса отражалось небо.

— Смотри, Володя, — прошептал оператор режиссёру. — Смотри, какая светосила. У него душа на диафрагме 1.2 открыта. Все пропускает.

Хильда стояла в стороне, прижавшись спиной к холодной колонне. Она видела, как этот огромный русский медведь смотрит на её сына через объектив — с любовью. И она понимала, что теперь она в безопасности. Этот человек разорвет любого за её ребенка.

Вечер на вилле был тихим. Владимир сидел у себя в кабинете, работая над сценарием, но дверь оставил приоткрытой. Он слышал, как внизу, в холле, Степан чем-то звенит.

Режиссёр спустился вниз. Оператор сидел за столом и что-то мастерил. Перед ним лежала пустая латунная гильза от крупнокалиберного пулемета, осколки цветного стекла (остатки витражей из кирхи) и зеркальные обломки.

— Что это, Степа? — спросил Леманский.

— Да вот… — Степан смутился. — Игрушка. Калейдоскоп. В детстве у меня был такой. Я тут подумал… Гильза — она смерть несла. А если в нее стекляшек насыпать и с другой стороны посмотреть — красота получается. Узоры.

Он зашлифовал края гильзы напильником, чтобы не были острыми. Вставил стекла, закрепил.

— Ганс! — позвал он негромко.

Мальчик тут же прибежал из кухни, где помогал Марте.

— Держи, механик. Это тебе. Подарок.

Ганс взял тяжелую, холодную гильзу. Повертел в руках.

— Что это? Патрон?

— Нет. Это волшебная труба. Посмотри на свет и покрути.

Мальчик поднес гильзу