Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Понимаю, Аль. Старая гвардия уходит. Авангард умер. Им нужно проверить, кто остался. Свой я или чужой.

— Ты будешь осторожен? — она подошла к нему, обняла со спины. — Пожалуйста. Не спорь с ними. Соглашайся на все правки. Главное — вернись. Юре нужен отец. Живой отец.

— Я вернусь, — пообещал он, не отрывая взгляда от сына. — Но я не могу предать то, что мы сделали. Иначе я перестану быть собой, и Юре будет стыдно за меня, когда он вырастет. Эйзенштейн умер от разрыва сердца, потому что его сердце не выдержало лжи. Я хочу жить. И я буду защищаться.

Утром за ним приехала машина. Черный «ЗиС» мягко подкатил к подъезду гостиницы «Москва», куда Владимир вернулся глубоко за полночь, чтобы не подставлять дежурную.

Старая площадь. Цитадель партии. Массивное серое здание, внутри которого время текло по своим законам. Длинные коридоры, устланные красными ковровыми дорожками, гасили звук шагов. Казалось, люди здесь не ходят, а плывут, не касаясь пола. Высокие дубовые двери с бронзовыми табличками. Лица секретарей, непроницаемые, как посмертные маски.

В приемной члена Политбюро, секретаря ЦК Андрея Александровича Жданова было тихо. Тишину нарушало только тиканье массивных напольных часов в углу. На кожаных диванах сидели несколько человек. Владимир узнал их. Это были известные режиссеры. Пырьев, Александров, Ромм.

Они сидели, не глядя друг на друга, погруженные в свои мысли. Когда вошел Леманский, они подняли головы. В их глазах Владимир прочитал смесь любопытства и животного страха. Он был «тем самым», кто прилетел из Берлина, из зоны свободы, и теперь шел на заклание первым.

— Володя, — едва слышно шепнул Михаил Ильич Ромм, когда Леманский проходил мимо него к столу секретаря. — Про Сергея Михайловича слышал?

— Слышал, Михаил Ильич.

Ромм только покачал головой и отвернулся, сгорбившись. В этом жесте было все: и скорбь, и понимание того, что теперь они остались один на один с Левиафаном.

— Леманский Владимир Игоревич! — вызвал помощник, молодой человек с ледяными глазами. — Проходите. Товарищ Жданов ждет.

Кабинет Жданова был огромен и подавлял своими масштабами. Окна выходили во внутренний двор, поэтому дневного света было мало. Горели лампы под зелеными абажурами — точно такие же, как у Владимира в Берлине, но здесь этот свет казался не уютным, а допросным, казенным.

За огромным Т-образным столом сидел человек. Андрей Жданов. Главный идеолог страны. Человек, который громил Ахматову и Зощенко. Исторически ему оставалось жить полгода, и он выглядел плохо. Одутловатое, желтоватое лицо, тяжелые мешки под глазами, свистящее дыхание астматика. Он что-то писал, низко склонившись над бумагами.

Владимир остановился у двери, выпрямившись.

— Разрешите, товарищ секретарь ЦК?

Жданов медленно поднял голову. Его глаза, водянистые, но цепкие, впились в лицо режиссёра.

— Проходите, Леманский. Садитесь.

Владимир сел на стул, стоявший одиноко перед столом, чувствуя себя школьником перед директором. Или подсудимым.

— Материалы привезли?

— Так точно. Все здесь. Негатив, черновая сборка.

Жданов нажал кнопку селектора.

— Поскребышев, организуйте проектор. Прямо здесь. И чаю. Крепкого.

Пока адъютанты бесшумно устанавливали экран и заряжали пленку, Жданов молчал. Он барабанил пальцами по полированной столешнице — нервно, ритмично. Владимир знал этот ритм. Это была какая-то фортепианная пьеса. Жданов любил музыку, сам неплохо играл на рояле. Это был его единственный человеческий «крючок», за который можно было зацепиться.

— Начинайте, — махнул рукой хозяин кабинета, когда все вышли.

Свет погас. На белом полотне замелькали кадры «Берлинской симфонии».

Владимир смотрел не на экран, а на профиль Жданова, подсвеченный дрожащим лучом проектора. Он пытался угадать реакцию, прочитать мысли по движению желваков.

Вот сцена с Мюллером. Старик читает стихи. Жданов нахмурился, снял очки, протер их. Немец читает Гейне? Странно. Не по уставу.

Вот сцена в кирхе. Рояль. Бах. Пальцы Жданова на столешнице дернулись, словно подыгрывая мелодии. Это был хороший знак. Музыка пробилась через броню.

Вот трамвай. Светящийся ковчег в синем сумраке. Лицо Жданова осталось непроницаемым, как камень.

И, наконец, финал. Стена Рейхстага. Имена. Музыка, переходящая в крещендо, и рука Степана на плече немецкого мальчика.

Когда экран погас и затрещал свободный конец пленки, в кабинете повисла тишина, еще более плотная, чем в приемной. Адъютант бесшумно вошел, открыл шторы и исчез.

Жданов сидел неподвижно. Потом тяжело посмотрел на Владимира.

— Вы понимаете, что вы сняли, товарищ Леманский?

— Я снял правду о нашей победе, Андрей Александрович.

— Правду? — Жданов усмехнулся, и эта усмешка была неприятной, холодной. — У правды много лиц. Вы выбрали лицо… жалости. Абстрактного гуманизма. Вы кого жалеете, Леманский? Немцев? Тех, кто сжигал наших детей в печах? Тех, кто разрушил наши города? Вы хотите, чтобы советский зритель плакал над судьбой немецкой бабы?

— Я не жалею врага, — твердо ответил Владимир. Он знал, что сейчас нельзя давать слабину. Оправдываться — значит погибнуть. — Я показываю превосходство нашего духа. Мы пришли в их логово не как варвары, чтобы все сжечь и уничтожить. Мы пришли как носители высшей культуры. Мы вернули им Баха, которого нацисты превратили в марш. Мы вернули им человеческий облик. Разве это не есть величие советского человека? Разве не в этом сила победителя — остаться человеком даже в аду?

Жданов прищурился. Аргумент про культуру попал в цель. Он считал себя просвещенным правителем, меценатом.

— Бах… — протянул он задумчиво. — Бах — это хорошо. Это классика. Но где партия? Где роль товарища Сталина? У вас там стихийность. Какой-то капитан таскает рояли, какой-то сержант кормит детей. Это партизанщина, Леманский. Где организующая роль?

— Это народ, Андрей Александрович. Народ, воспитанный партией. Ему не нужно каждую минуту ждать приказа, чтобы быть человеком. Он уже человек. Он впитал эти принципы с молоком матери.

Жданов встал и тяжело, с одышкой прошелся по кабинету. Он подошел к окну, заложив руки за спину.

— Вчера мы похоронили Сергея Михайловича, — сказал он вдруг, не оборачиваясь, глядя на заснеженный двор. — Великий был человек. Но запутался. В формализме запутался, в мистике, в тенях. Вы, Леманский, тоже по краю ходите. У вас там… тени, туманы, зеркала. Красиво, не спорю. Но советское искусство должно быть ясным, как солнечный день. Понятным каждому