Режиссер из 45 III - Сим Симович

— он указал на афишу, на нарисованную фигурку мальчика. — Видишь? Это ты. Ты теперь в кино. А кино живет вечно. Ты будешь махать мне рукой с экрана, а я буду махать тебе из зрительного зала. Договорились?

— Договорились, — серьезно кивнул Ганс. — Но лучше бы вы приехали по-настоящему.

— Пошли внутрь, — Владимир поднялся. — Там тепло. И там еще остался штрудель.

Они вернулись в шумный, теплый зал. Дверь закрылась, отсекая холодную берлинскую ночь.

Владимир Игоревич Леманский, режиссёр из будущего, оглядел свою команду. Свою странную, временную, но самую настоящую семью. И понял, что его миссия выполнена. Он не спас мир от Холодной войны. Но он спас несколько душ от холода вечного. А это уже немало.

Утро отъезда выдалось серым и промозглым, словно сам Берлин не хотел отпускать тех, кто пытался его согреть. Во дворе виллы фыркал мотором «Студебеккер», в кузов которого солдаты загружали немногочисленные личные вещи группы и кофры с аппаратурой. Главное сокровище — коробки с негативами фильма — Владимир Игоревич лично уложил в металлический ящик и запер на замок, ключ от которого висел у него на шее.

Дом стоял с распахнутыми дверями, впуская внутрь холодный апрельский ветер. Зеленая лампа была погашена, провод свернут. Комнаты, лишенные жильцов, мгновенно потеряли уют, снова превратившись в казенное помещение.

Вся «семья» собралась у крыльца. Рогов, нервно поглядывая на часы, курил одну папиросу за другой. Вернер и старик Краус стояли чуть поодаль, печально опустив головы. Мюллер держал под мышкой томик Гейне — подарок на прощание.

Владимир подошел к Хильде. Она была в том самом мужском пальто, в котором он увидел её впервые. Круг замкнулся. Но теперь её лицо не было маской отчаяния.

— Ну вот и всё, Хильда, — сказал он тихо. — Кино закончилось.

— Кино закончилось, — эхом отозвалась она. — А жизнь продолжается. Спасибо вам, Володя. За Ганса. За хлеб. За то, что не дали сойти с ума.

— Береги себя. И помни: весна вернется. Всегда возвращается.

Он наклонился к Гансу, который стоял, прижимая к груди коробку с паровозом. Мальчишка крепился изо всех сил, чтобы не заплакать, но губы его предательски дрожали.

— Слушай меня, Ганс. Ты теперь главный мужчина в семье. Помогай маме. И не забывай русский язык. Договорились?

— *Ja, Herr Wladimir*, — шмыгнул носом Ганс. — *Ja*.

Леманский выпрямился, пожал руку Краусу, обнял Вернера. Пора было садиться в машину.

Степан стоял у борта грузовика. Он уже закинул свой вещмешок в кузов, но сам не поднимался. Он стоял, уперевшись сапогом в колесо, и смотрел в землю. Его лицо было темным, каменным. Желваки на скулах ходили ходуном.

Рогов хлопнул его по плечу.

— Ну, Степа, давай. Команда «по машинам». В Москву, брат, домой. Березки, водка, баня. Поехали.

Степан не шелохнулся. Он медленно поднял голову и посмотрел на Хильду. Она стояла у крыльца, ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из-под платка. Она смотрела на него сухими, огромными глазами, в которых застыла немая просьба не уезжать, которую она не смела озвучить.

И тут Степана прорвало. Словно лопнула пружина, которую сжимали четыре года войны и три года мира.

Он резко отшвырнул окурок, оттолкнулся от грузовика и широкими, тяжелыми шагами пошел к ней. Он шел как танк, не видя никого вокруг.

— Степа? — окликнул его Владимир, почувствовав неладное.

Степан подошел к Хильде вплотную. Она испуганно отшатнулась, но он перехватил её руку. Его ладонь была горячей и жесткой.

— Я не могу, — хрипло сказал он. Голос его сорвался. — Я не могу так. Уехать и… и всё? Как будто не было ничего?

— Степан, пожалуйста… — прошептала Хильда, оглядываясь на солдат. — Не надо. Тебе надо ехать.

— К черту! — рявкнул он.

Он схватил её за плечи, развернул к себе лицом.

— Слушай меня. Слушай внимательно, потому что я второй раз не скажу. Язык у меня корявый.

Вокруг повисла тишина. Солдаты у грузовика перестали грузить ящики. Рогов выронил папиросу.

— Выходи за меня, — выдохнул Степан.

Хильда замерла. Её глаза расширились.

— Что?..

— Женой моей будь. Сейчас. Прямо здесь. Я тебя не оставлю. Не могу я тебя здесь оставить, в этих руинах, понимаешь? Пропадешь ты тут. Или я там пропаду без тебя.

Он говорил быстро, сбивчиво, глотая слова, что было совсем на него не похоже.

— Собирайся. Бери Ганса. Бери вещи, какие есть. В кузов полезайте. Я вас увезу. В Москву. У меня комната есть. Не хоромы, конечно, в бараке, но теплая. Печка есть. Я работаю много, прокормимся. Ганса в школу отдам. Он смышленый, он быстро выучится.

Он повернулся к мальчику.

— Ганс! Тащи свой паровоз! Едем! С батей едем!

Ганс, ничего не понимая, но чувствуя решимость взрослого друга, радостно взвизгнул и сделал шаг вперед.

— Степа! — к ним подбежал Рогов, бледный как полотно. — Ты что творишь⁈ Ты белены объелся? Какой «едем»? Это граждане Германии! Оккупированная зона! Ты понимаешь, что это трибунал? Тебя на границе расстреляют, и их вместе с тобой!

— Не расстреляют! — орал Степан, и глаза его налились кровью. — Я фронтовик! Я кровь проливал! Имею я право одну бабу с ребенком спасти⁈ Имею! Володя! — он обернулся к режиссёру. — Володя, скажи им! Ты же в ЦК был! У тебя мандат! Впиши их в список! Скажи, что это… реквизит! Консультанты! Что угодно скажи!

Владимир стоял, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Он видел перед собой не пьяную выходку, а акт высшего отчаяния и высшей любви. Степан готов был пойти под трибунал, лишь бы не разжимать рук.

— Степа… — тихо начал Владимир. — Гриша прав. Я не могу их вписать. Граница закрыта. Нас проверяют по спискам. Если мы их возьмем — нас всех арестуют в Бресте. И Хильду посадят.

Степан замер. Он смотрел на Владимира, потом на Рогова, потом на испуганных солдат. Его грудь ходила ходуном.

— Значит… никак? — спросил он, и голос его упал до шепота. — Значит, бросить? Как собаку?

Хильда, которая до этого стояла как