Режиссер из 45 III - Сим Симович

действовала как заклинание высшего порядка. Он мельком глянул на бумагу, потом на бешеного Степана, потом на спокойного Владимира.

— Так бы сразу и сказали, — буркнул он, козырнув. — Счастливого пути.

Дверь захлопнулась.

Степан тяжело опустился на полку. Его руки дрожали. Он схватил стакан с водкой и выпил его залпом, даже не поморщившись.

— Нельзя так, Степа, — сказал Владимир, убирая мандат. — Посадили бы. И тебя, и меня. А Хильда? Ты о ней подумал? Кто её вытаскивать будет, если ты на лесоповал поедешь?

Степан закрыл лицо ладонями.

— Тошно мне, Володя. Широкая колея пошла. А сердце у меня там, на узкой, осталось. Разорвет меня.

— Не разорвет. Ты крепкий. Мы письмо напишем. Рогов канал найдет. Потерпи.

Поезд дернулся. Вагон с лязгом опустился на новые колесные пары. Широкая русская колея приняла их в свои объятия. Состав тронулся на восток, в темноту бескрайних полей.

Москва встретила их апрельской слякотью и тем особым, столичным ритмом, который не прощает слабости. После камерного, разрушенного, но человечного Берлина, Москва казалась муравейником, закованным в гранит.

Владимир вернулся в квартиру на Покровке.

Аля ждала. В доме было чисто, уютно, пахло детской присыпкой и свежей выпечкой. Юра, уже заметно подросший, агукал в кроватке. Казалось бы — живи и радуйся. Но Владимиру было тесно.

Он ходил по комнатам, как тигр в клетке. Потолки казались низкими, стены — тонкими. Ему не хватало запаха гари, не хватало опасности, не хватало того натянутого нерва, на котором они жили последние полгода.

Вечером, когда Юра уснул, они с Алей сидели на кухне. Владимир пил чай из блюдца, по старой привычке, а Аля смотрела на него внимательным, любящим взглядом.

— Ты здесь, но ты не здесь, Володя, — тихо сказала она.

Леманский вздрогнул. Аля всегда видела его насквозь.

— Я здесь, родная. Просто… акклиматизация. Смена давления.

— Нет. Дело не в давлении. Ты оставил там часть себя. И я даже знаю какую. Ту, которая верит, что мир можно изменить одним фильмом.

Владимир отставил блюдце.

— Знаешь, Аль… Там был Степан. Мой оператор. Медведь, который ненавидел немцев лютой смертью. У него жену и сына сожгли. А там… он встретил немку. Хильду. И её сына. И он оттаял. Он полюбил их, Аль. По-настоящему. Он готов был под трибунал пойти, лишь бы их забрать.

Аля слушала, подперев щеку рукой.

— И где они сейчас?

— Они там. А он здесь. Он воет по ночам в подушку. А я смотрю на него и думаю: вот она, победа. Настоящая. Не флаг над Рейхстагом, а то, что русский солдат полюбил немецкую женщину. Мы привезли этот вирус любви сюда, Аля. Но здесь… здесь 1948 год. Здесь везде ищут врагов. Мне страшно, что этот свет здесь просто затопчут.

Аля взяла его руку в свои ладони.

— Свет нельзя затоптать, Володя. Его можно только спрятать на время. Как угли под золой. Ты привез угли. Теперь наша задача — не дать им погаснуть.

Жданов сдержал слово. Широкого проката в центре не дали. Никаких «Ударников» или «Метрополей». Премьера фильма, получившего прокатное название «Возвращение весны», была назначена в Доме культуры железнодорожников, где-то в районе Сокольников.

Это был старый, конструктивистский клуб, пахнущий половой мастикой и пыльными бархатными портьерами. Публика здесь собиралась особая. Работяги с окрестных заводов, инвалиды войны, живущие на скудную пенсию, железнодорожники в форменных кителях. Люди, у которых война сидела в печенках, в шрамах, в пустых рукавах.

Владимир, Степан и Рогов стояли в проходе, глядя, как заполняется зал. Степан был мрачен, он натянул кепку на глаза и старался не отсвечивать.

— Тяжелый зал, — шепнул Рогов. — Злые они. Усталые. Если не зайдет — могут и скамьи поломать. Бывало такое.

Свет погас. Застрекотал проектор.

На экране появился титр с цитатой Сталина. В зале раздались жидкие хлопки — рефлекс. А потом пошло кино.

Руины Берлина. Квартира Мюллера. Немецкая речь (фильм шел с субтитрами и частичным дубляжом).

— Ишь ты, как живут, — раздался громкий голос из темноты. — Книжки читают. А у меня хату спалили!

— Тихо ты! — шикнули на него.

— А че тихо⁈ Че мы фрицев жалеем⁈ Они нас жалели⁈

Напряжение росло. Сцена в кирхе с роялем вызвала ропот. «Жируют! На роялях играют! А мы лебеду жрали!». Владимир чувствовал, как по спине течет холодный пот. Он понимал: этот зритель имеет право на ненависть. У них отняли всё.

И тут на экране появилась сцена на вокзале. Хильда, бегущая за поездом. Её крик.

В зале кто-то засмеялся. Зло, издевательски.

— Так ей и надо! Пусть поплачет, сука фашистская!

Степан дернулся, хотел броситься в зал, но Владимир удержал его за руку.

— Стой. Не смей.

И вдруг в первом ряду произошло движение. Там, в проходе, стояла самодельная каталка — доска на подшипниках. На ней сидел человек без обеих ног, в выцветшей гимнастерке, увешанной медалями. Его лицо было темным, страшным, перечеркнутым шрамом.

Он ударил деревянными колодками, которые заменяли ему руки, по полу. Грохот перекрыл шум зала.

— Заткнитесь! — рявкнул инвалид голосом, привыкшим командовать ротой. — А ну, пасти закрыли!

В зале повисла тишина. С инвалидами не спорили. Их уважали и боялись.

— Вы глаза разуйте, — хрипло сказал он, указывая культей на экран. — Вы на пацана смотрите. Вон, на того, мелкого. У него глаза… как у моего Сережки. Один в один. Сережку моего в сорок втором бомбой накрыло. А этот — живой.

Он повернулся к экрану.

— И баба эта… Она ж не за Гитлера воет. Она за дите свое воет. Как наши бабы выли. Горе — оно, мужики, без погон.

Он замолчал, тяжело дыша. И в этой тишине продолжился фильм.

Финальная сцена. Стена Рейхстага. Имена. Бах.

Больше никто не кричал. Зал смотрел молча. Тяжело, насупленно, но молча. Впитывая эту новую, неудобную правду.

Когда зажегся свет, оваций не было. Люди вставали, кряхтя, надевали кепки. Но никто не ушел во время титров.

В фойе к Владимиру и Степану подъехал тот самый инвалид на каталке.

—