Режиссер из 45 III - Сим Симович

мальчику большую картонную коробку, перевязанную бечевкой. На крышке была нарисована яркая картинка: локомотив, вагоны, рельсы.

Ганс ахнул. Дрожащими пальцами он рванул бечевку. Внутри, в гнездах из папиросной бумаги, лежал черный, блестящий лаком паровоз. Немецкий, трофейный, но купленный в советском «Детском мире» — ирония судьбы, которую мог оценить только взрослый.

— Это… это мне? — прошептал мальчик.

— Тебе. Это модель BR-01. Самый быстрый. Ну, беги запускать, дядя Степан поможет рельсы собрать.

Ганс взвизгнул от восторга и помчался в гостиную. Степан, подмигнув Владимиру, пошел следом.

— С приездом, Володя, — сказал он просто, но в этом «просто» было больше тепла, чем в длинных речах. — Мы тут без тебя чуть с тоски не взвыли. Грета весь монтаж вылизала, каждый кадр языком полировала. Ждали только тебя на звук.

— Звук — это душа, Степа. Сейчас мы её в тело вдувать будем.

Вечер прошел в суете и рассказах. Владимир говорил о Москве, о Юре, который уже улыбается, о смерти Эйзенштейна (эту новость встретили молчанием и поднятыми стопками). Но он не сказал главного. Он не сказал о том холоде, который почувствовал в кабинете Жданова. О том, что «железный занавес» уже почти опустился, и этот их фильм — возможно, последний мост между берегами, которые стремительно расходятся.

— Кстати, — Рогов разлил по второй. — У меня новость. Премьера назначена. Через неделю.

— Где? — спросил Владимир.

— В «Вавилоне». На Роза-Люксембург-плац. Это в нашем секторе. Кинотеатр старый, красивый, лепнина, бархат. Уцелел почти полностью, только крыло одно разбито. Но зал — на восемьсот мест. И билеты, Володя… билеты уже раскупили. Немцы хотят видеть.

— «Вавилон»… — задумчиво произнес Владимир. — Хорошее название. Символичное. Смешение языков. Надеюсь, мы найдем общий.

Следующие дни слились в одну сплошную рабочую смену. Тон-студия DEFA стала их вторым домом. Владимир, как человек из будущего, знал, что звук в кино — это не просто диалоги и музыка. Это атмосфера. Это воздух.

Он мучил звукорежиссера, старого немца с абсолютным слухом, требуя невозможного.

— Герр Мюллер, мне не нужен просто звук шагов, — объяснял он, сидя за микшерным пультом. — Мне нужен звук шагов по мокрой брусчатке, которая помнит бомбежку. Вы понимаете разницу? Звук должен быть гулким, одиноким.

— Но, герр режиссёр, — стонал звукорежиссер, — у нас нет такой записи в библиотеке шумов!

— Значит, запишем. Вернер, тащи таз с водой и кирпичи. Будем шагать.

Они создавали симфонию шумов. Скрип трамвая на повороте, капель в разрушенной церкви, шелест страниц Гейне, дыхание паровоза.

Самым сложным было озвучание сцены на вокзале. Хильде предстояло снова пережить тот момент. Снова закричать, когда гудит паровоз.

Она стояла в звукоизолированной кабине, перед микрофоном. На ней были наушники. На экране перед ней шла черно-белая картинка: клубы пара, уходящий поезд, её собственное лицо, искаженное болью.

В аппаратной сидели Владимир и Степан.

— Готова? — спросил Владимир через стекло.

Хильда кивнула. Она была бледной. Руки сжимали край пюпитра.

— Пошла фонограмма.

Загудел паровоз. Этот звук, усиленный динамиками, заполнил студию.

Хильда закрыла глаза. Она не играла. Она вспомнила. И когда на экране её героиня открыла рот в немом крике, Хильда закричала в микрофон.

Это был не театральный крик. Это был звук, от которого у Степана в аппаратной по спине побежали мурашки. Крик раненой птицы. Крик матери. Крик человека, у которого отнимают жизнь.

— Стоп! — скомандовал Владимир. — Снято.

Хильда в кабине опустила голову на руки. Её плечи дрожали.

Степан, нарушая все инструкции, вскочил и выбежал из аппаратной. Он ворвался в кабину звукозаписи, сорвал с неё наушники и неуклюже, но крепко обнял.

— Всё, всё… — шептал он, гладя её по волосам. — Тише. Это только кино. Это понарошку. Я здесь. Ганс дома, с паровозом играет. Никто никуда не едет.

Она уткнулась ему в плечо, пахнущее табаком и одеколоном «Шипр».

— Я думала, я не смогу, — прошептал она.

— Ты смогла. Ты такая сильная, Хильда. Я таких не видел.

Владимир в аппаратной отвернулся от окна, давая им минуту приватности. Он смотрел на бобину с пленкой, которая продолжала вращаться. Он знал: этот крик станет камертоном всего фильма. Он пробьет любую броню.

День премьеры, 18 марта 1948 года, выдался пасмурным и ветреным. У входа в кинотеатр «Вавилон» было многолюдно. Толпа была пестрой, как лоскутное одеяло послевоенной Европы. Здесь были советские офицеры в парадной форме с женами, одетыми по московской моде. Были немецкие интеллигенты в потертых, но тщательно вычищенных пальто и шляпах. Были рабочие в кепках. Были женщины — те самые *Trümmerfrauen*, пришедшие посмотреть на себя со стороны.

На фасаде висела огромная, нарисованная вручную афиша. На ней, в стиле экспрессионизма, были изображены уходящий в туман поезд, профиль Хильды и маленькая фигурка мальчика, смотрящего на солнце. И название: *«DIE RÜCKKEHR DES FRÜHLINGS»* — «Возвращение весны».

Владимир, Степан, Рогов и Хильда стояли в фойе, принимая поздравления. Хильда была в том самом синем платье, поверх которого накинула шаль. Она нервничала, теребила бахрому шали, но Степан, стоявший рядом в отглаженной гимнастерке с орденами, действовал на неё успокаивающе, как скала.

— Волнуешься, прима? — подмигнул ей Рогов.

— Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что они не поймут. Что русские увидят в нас врагов, а немцы — предателей.

— Кто увидит врага, тот слепой, — буркнул Степан. — А слепым кино не показывают.

В зале было прохладно. Отопление работало плохо, и люди сидели в пальто. Пахло нафталином, дешевым табаком, духами «Красная Москва» и мокрой шерстью. Этот запах бедности и надежды был лучшей декорацией для премьеры.

Зарецкий сидел в правительственной ложе, прямой, как палка. Рядом с ним — несколько чинов из комендатуры и представители СЕПГ.

Свет начал медленно гаснуть. Разговоры стихли. Луч проектора прорезал темноту, ударив в белый экран.

Появился титр с цитатой Сталина: *«Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий, а государство немецкое остается»*.

В зале прокатился легкий шепот одобрения среди немцев. Это была индульгенция. Разрешение жить.

А потом началось кино.

Владимир не смотрел на экран. Он знал каждый кадр наизусть. Он смотрел