Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Степан, — сказала она твердо, глядя ему прямо в глаза. — Посмотри на меня.

Он посмотрел. В его взгляде была такая тоска, что выть хотелось.

— Ты не бросаешь меня, — сказала она. — Ты спас меня. Ты уже спас. Ты позвал меня. Ты, русский солдат, позвал немку замуж перед всеми. Это… это для меня дороже, чем поездка в Москву.

— Но я хочу быть с тобой, — упрямо мотнул головой Степан. — Я люблю тебя, дура! И пацана твоего люблю!

— И я тебя люблю, русский медведь, — она улыбнулась сквозь слезы, которые наконец прорвались и текли по ее щекам. — И поэтому я тебя не пущу под трибунал. Ты должен ехать.

— Я вернусь, — сказал он. Это прозвучало не как обещание, а как клятва. — Слышишь? Я землю грызть буду, я дойду до маршала, до самого Сталина, но я выбью разрешение. Я приеду за вами.

— Мы будем ждать, — кивнула она. — Сколько надо, столько и будем.

Степан рывком притянул её к себе. Поцеловал — жадно, отчаянно, не стесняясь никого. Это был поцелуй на краю пропасти.

Потом он оторвался от неё, подхватил на руки Ганса, подбросил его в воздух.

— Расти, сын. Береги мать. Я приеду — проверю. Паровоз не сломай.

— Я буду ждать, папа Степа! — крикнул Ганс.

Степан поставил мальчика на землю. Резко развернулся, не глядя больше ни на кого, подбежал к грузовику, закинул ногу на борт и одним рывком перемахнул в кузов.

— Поехали! — заорал он, ударив кулаком по кабине. — Гони, пока я не передумал!

Машина рыкнула, выпустила клуб сизого дыма и тронулась.

Владимир сел в «Виллис» рядом с Роговым. Он оглянулся.

Хильда и Ганс стояли у ворот. Женщина в мужском пальто и мальчик с паровозом. Они махали руками. А в кузове грузовика стоял огромный Степан, держась за брезент, и смотрел на них, пока поворот дороги не скрыл их из виду.

— Ничего, — сказал Рогов, вытирая потный лоб. — Ничего. Обойдется. Время лечит.

— Не лечит оно, Гриша, — ответил Владимир, глядя на пустую дорогу. — Но иногда оно дает шанс.

Он знал, что впереди блокада Берлина. Знал, что «железный занавес» рухнет с лязгом. Но он также знал, что Степан — человек, который может пройти сквозь стены. И если он сказал «вернусь» — значит, истории придется подвинуться.

Глава 14

Граница между двумя мирами пролегала не по линии на карте и не по шлагбауму, окрашенному в красно-зеленую полоску. Она ощущалась физически, всем телом, когда состав, везущий их из Берлина, остановился в Бресте.

Была глубокая ночь. Низкое небо висело над путями, освещенное мертвенным светом прожекторов. Вагоны вздрогнули и замерли. Снаружи, в лязге металла и шипении пара, началась главная процедура возвращения — смена колеи. Европа жила на узкой колее, Россия — на широкой. Чтобы вернуться домой, нужно было переставить ноги, расширить шаг, изменить саму геометрию движения.

Владимир Игоревич Леманский лежал на верхней полке купе, слушая, как снаружи, под днищем вагона, стучат молотки и скрипят домкраты. Вагон медленно, рывками, начал подниматься в воздух. Это было странное чувство невесомости и беспомощности — ты висишь в пустоте, оторванный от земли, пока рабочие меняют твою основу.

Внизу, за столиком, сидел Степан. Он не спал и не лежал. Он сидел, уставившись в черное окно, в котором отражалось только его собственное лицо и тусклая лампочка купе. Перед ним стоял стакан с водкой и кусок черного хлеба. Степан не пил, он просто смотрел.

— Степа, — тихо позвал Владимир. — Ложись. Часа два провозятся.

Степан не шелохнулся.

— Не можется, Володя. Кости ломит. Как будто мне ноги выкручивают, а не вагону.

Леманский спустился вниз. Сел напротив. Он видел, что с другом творится неладное. В Берлине, на той прощальной площади, Степан выплеснул всё, что накопилось. А теперь наступило похмелье. Не алкогольное — душевное. Осознание того, что каждый оборот колеса отдаляет его от Хильды и Ганса на километры, которые могут стать непреодолимыми.

Дверь купе с треском отъехала в сторону. На пороге стоял молодой лейтенант погранвойск в сопровождении двух солдат. Фуражка сдвинута на затылок, лицо усталое, но глаза цепкие, ищущие.

— Документы. Оружие, валюта, запрещенная литература?

Владимир протянул паспорта и командировочные удостоверения. Лейтенант долго изучал их, сверяя фотографии.

— Киношники… — протянул он, возвращая документы. — Из Берлина, значит. Трофеи везем? Ковры, сервизы?

— Реквизит и отснятый материал, — сухо ответил Владимир. — Всё согласно описи.

Лейтенант кивнул на металлические кофры, стоявшие под полками.

— Открывайте.

— Там негативы, лейтенант, — твердо сказал Леманский, загораживая ящики ногой. — Пленка. Непроявленная часть. Открывать на свету нельзя — засветите. Это государственная собственность. Фильм по заказу ЦК.

— У меня инструкция, — набычился пограничник. — Вдруг вы там антисоветчину везете? Или золото? Открывайте, гражданин режиссёр. Или ссадим с поезда до выяснения.

Степан медленно повернул голову. Его глаза, обычно живые и теплые, сейчас напоминали два дула. Он встал. В тесном купе сразу стало нечем дышать. Он возвышался над лейтенантом, как скала.

— Ты, сынок, — сказал он тихо, и от этого голоса у Владимира по спине пробежал холодок. — Ты когда под стол пешком ходил, я под Курском в танке горел. Там золото мое осталось. И здоровье. А в ящике этом — души людские. Трогаешь ящик — трогаешь меня. Понял?

Солдаты за спиной лейтенанта перехватили автоматы. Ситуация накалялась. Степан был на грани. Он искал повод. Ему нужно было выплеснуть боль, разбить что-нибудь, кого-нибудь, или чтобы разбили его.

Владимир мгновенно вклинился между ними.

— Отставить! — рявкнул он командирским голосом, который выработал на площадке. — Лейтенант, посмотрите сюда.

Он достал из внутреннего кармана удостоверение с подписью Жданова, которое ему выдали в Москве перед отлетом. Волшебная бумага.

— Личная ответственность товарища Жданова. Вы хотите сорвать премьеру фильма, который курирует Политбюро?

Лейтенант побледнел. Фамилия Жданова в 1948 году