Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Мы, — ответил Владимир. — Я режиссёр, это оператор.

Инвалид посмотрел на Степана. На его орденские планки.

— Сам воевал?

— В танке горел, — буркнул Степан. — Под Смоленском семью потерял.

Инвалид кивнул. Протянул шершавую ладонь.

— Спасибо, брат. Тяжелое кино. Душу рвет. Но правильное. Надоело злобу копить. Тяжело с ней жить. Может, хоть этот пацаненок немецкий человеком вырастет, если мы его не затопчем.

Он оттолкнулся и покатил к выходу. Колеса подшипников гремели по кафелю как маленькие пулеметные очереди.

— Приняли, — выдохнул Рогов. — Самый страшный суд прошли.

Общежитие киностудии ВГИК представляло собой длинный барак коридорного типа. Здесь жили студенты, техники, осветители и те, кому пока не дали квартиру. Степану выделили койку в комнате на троих.

Владимир приехал к нему через пару дней после показа. В комнате пахло кислыми щами, дешевым табаком «Прима» и нестираными портянками. Соседей не было. Степан сидел на своей койке, застеленной серым казенным одеялом.

Его чемодан так и стоял нераспакованным у двери. Словно он готов был в любой момент сорваться и уехать. На тумбочке стояла фотография — единственная личная вещь. Черно-белый снимок: Хильда и Ганс на фоне виллы.

— Привет, отшельник, — сказал Владимир, ставя на стол сверток с едой (Аля собрала пирожки). — Ты чего не обустраиваешься?

— А зачем? — Степан поднял на него мутный взгляд. Он был трезв, но выглядел так, словно не спал неделю. — Не дом это, Володя. Перевалочный пункт.

Он потянулся к нагрудному карману.

— Я письмо написал. Ей.

Он достал сложенный в треугольник листок бумаги.

— Три дня писал. Всю бумагу извел. Не умею я красиво. Написал как есть. Что люблю. Что жду. Что разрешение выбиваю.

— Отправить почтой нельзя, — сразу сказал Владимир. — Перлюстрация. Письмо в Германию, да еще немке — это готовое дело о шпионаже. Тебя закроют, Степа.

— Я знаю. Поэтому не отправлял. Ждал.

В дверь постучали условным стуком — три коротких, два длинных.

На пороге возник Рогов. Он был в кожаной куртке, с портфелем, и вид имел заговорщицкий.

— Ну что, страдальцы Ромео и Джульетта? — подмигнул он, запирая дверь на щеколду. — Докладываю. Канал найден.

Степан вскочил, опрокинув табуретку.

— Гриша… Родной… Не томи!

— Есть борт. Транспортник. Летит завтра утром с Чкаловского. Везет запчасти для наших в ГСВГ. Командир экипажа — мой должник, я его от трибунала отмазал в сорок пятом. Он возьмет пакет. Лично в руки не передаст, конечно, но оставит в Бабельсберге у Крауса. А Краус передаст Хильде.

Степан схватил Рогова в охапку и поднял в воздух, как пушинку.

— Гришка! Век буду должен!

— Поставь на место, медведь! — захрипел Рогов. — Раздавишь кормильца. Давай письмо. И шоколадку положи, для пацана.

Степан дрожащими руками вложил треугольник в конверт, сунул туда же плитку «Гвардейского» шоколада, которую хранил как зеницу ока.

— Скажи летуну… Пусть аккуратно. Это жизнь моя там летит.

— Всё будет чисто. Летай самолетами Аэрофлота, — усмехнулся Рогов, пряча конверт в портфель. — Всё, я побежал. А ты, Степа, чемодан-то разбери. Ждать долго придется. Не сиди на узлах.

Когда Рогов ушел, Степан сел на кровать. Лицо его разгладилось. Появилась цель. Нитка не оборвана.

— Разберу, — сказал он, глядя на чемодан. — Надо жить, Володя. Надо работать. Денег скопить. Чтобы, когда она приедет, у нас угол был. Свой.

Май в Москве наступил бурно. Сирень цвела в палисадниках, тополиный пух начинал свой полет.

Владимир сидел на скамейке Чистопрудного бульвара. Мимо проезжал трамвай «А» — знаменитая «Аннушка». Красный вагон, звеня, катился по рельсам. Владимир смотрел на него и видел другой трамвай — желтый, берлинский, плывущий в синих сумерках.

В руках он держал свежий номер «Правды».

На третьей полосе была статья. Небольшая, подвальная, но важная. «О фильме „Возвращение весны“».

Владимир пробежал глазами текст. Статья была написана эзоповым языком.

*«…Режиссёр В. Леманский создал полотно, полное противоречий. С одной стороны, мы видим мастерское владение камерой и выразительную силу образов. С другой — автор грешит излишним абстрактным гуманизмом, порой забывая о классовой сущности конфликта… Однако фильм убедительно показывает моральное превосходство воина-освободителя…»*

Это была охранная грамота. Фильм не шедевр соцреализма, но и не диверсия. Его не запретят. Он будет жить своей тихой жизнью в клубах и окраинных кинотеатрах, капая на мозги зрителей каплями добра.

— Читаете? — раздался голос рядом.

Владимир поднял голову. К нему на скамейку подсел человек. Красивое, породистое лицо, усы, трубка. Константин Симонов. Любимец Сталина, поэт, царедворец, но при этом — честный солдат.

— Константин Михайлович? — удивился Владимир.

— Сидите, сидите, — махнул рукой Симонов. — Я тут мимо шел, в «Современник». Дай, думаю, поздороваюсь. Видел я ваше кино, Володя. На спецпоказе в Доме литераторов.

— И как?

Симонов раскурил трубку, выпустил ароматный дым.

— Сильно. И опасно. Вы, батенька, по лезвию прошли. Имена на Рейхстаге — это… это пощечина нашим бронзовым идолам. Но красивая пощечина.

— Жданов пропустил.

— Жданов болен, — понизил голос Симонов. — И он не вечен. А тучи сгущаются, Володя. Я слышал, в МГБ вами интересуются. Почему, мол, так долго в Берлине сидели, с кем общались.

Владимир почувствовал, как внутри сжалась пружина.

— Я просто снимал кино.

— Я знаю. И они знают. Но сейчас время такое… черно-белое. Полутонов не любят. Мой вам совет, как старшего товарища: снимите сейчас что-нибудь правильное. О сталеварах. О колхозниках. Чтобы смыть этот налет «немецкости». Вам предложат. Не отказывайтесь. Это спасет вас. И вашу группу.

— Предложат? — переспросил Владимир.

— Скоро. Ладно, мне пора. Хороший фильм, Володя. Жалко, если его на полку положат. Берегите себя.

Симонов встал, поправил шляпу и ушел, растворившись в толпе гуляющих.

Владимир остался один. Газета «Правда» лежала у него на коленях. Ветер шевелил страницы.

«Предложат».

Он понимал, что это значит. Система требует лояльности. Она дала ему поиграть в гуманизм, но теперь выставит счет. Ему придется платить. Своим