Режиссер из 45 III - Сим Симович

его было жестким. — Вы ставите на кон всё, Леманский. Если фильм провалится, или если там найдут идеологическую крамолу… Я вас не спасу. Вы пойдете под суд за растрату и саботаж. А ваш Степан сгниет в лагерях, и никакую Хильду он больше не увидит. По рукам?

— По рукам, — твердо сказал Владимир.

Он вышел из министерства с синей папкой под мышкой. На улице светило солнце, но его бил озноб. Он только что продал душу дьяволу. Но взамен он выторговал шанс на чудо.

Степана он нашел в сквере у Патриарших. Оператор сидел на скамейке, кормил голубей крошками от бублика. Выглядел он плохо: осунувшийся, небритый, в помятой куртке. Письмо в Берлин улетело неделю назад, ответа не было, и ожидание высасывало из него жизнь по капле.

Владимир сел рядом. Бросил синюю папку на скамейку между ними.

— Привет, Степа. Работенка есть.

Степан даже не посмотрел на папку.

— Не хочу, Володя. Не стоит ни на что. Руки опускаются.

— А если я скажу, что эта работенка может вернуть тебе Хильду?

Степан замер. Голубь, клевавший крошку с его ботинка, испуганно взлетел. Оператор медленно повернул голову.

— Ты чего мелешь?

— Я был у Большакова. Мы заключили сделку. Мы снимаем фильм про сталеваров. Делаем из него шедевр. Получаем «сталинку». А взамен министр подписывает ходатайство на въезд Хильды и Ганса.

Степан смотрел на него, раскрыв рот. В его глазах медленно, мучительно разгоралась искра надежды, смешанная с недоверием.

— Ты… ты серьезно? Он пообещал?

— Он пообещал попробовать. Но условие жесткое: фильм должен быть безупречным. Таким, чтобы вся страна рыдала от гордости.

Степан схватил папку, открыл, пробежал глазами первую страницу. Сплюнул.

— Володя… Это же дерьмо. «Ты как Прометей, Ваня»… Тьфу! Кто это писал? Дятел, который сталь только на картинке видел? Мы в это ввяжемся?

— Мы не в это ввяжемся, Степа. Мы это перепишем. — Владимир постучал пальцем по виску. — Я знаю, как. У меня в голове есть фильм. Настоящий. Про огонь, про риск, про страсть. Ты мне нужен. Мне нужна твоя камера. Мне нужен твой свет. Мы снимем завод так, как будто это собор Парижской Богоматери. Помнишь, как мы паровоз снимали? Вот так же.

Степан закрыл папку. Его большие руки легли на синий картон, как на Библию.

— Володя… Ты из-за меня в кабалу лезешь? Дерьмо снимать будешь, имя свое марать?

— Мы не будем марать. Мы будем отмывать. Это алхимия, Степа. Превращение свинца в золото. Ну так что? Ты со мной? Или будешь голубей кормить, пока Хильда там одна кукует?

Степан выпрямился. В его взгляде появилась та самая сталь, о которой говорилось в названии сценария.

— Когда выезжаем?

— На Урал? Через неделю. А пока… пока мне надо переписать эту макулатуру. Сегодня ночью будет жарко.

Квартира на Покровке спала. Аля и Юра давно видели десятый сон. Тикали часы на стене. За окном шумела ночная Москва.

Владимир сидел на кухне. Он заварил чайник самого крепкого чая — «купца», как называл его Степан. Включил настольную лампу. Перед ним лежала синяя папка и стопка чистой бумаги.

Он взял красный карандаш.

— Ну что, лауреат Кочетов, — прошептал он. — Прости, брат. Но сейчас мы будем делать тебе операцию. Без наркоза.

Он перечеркнул первую сцену крест-накрест.

*«ИВАНОВ: Мы должны дать стране металл…»*

— Нет, — сказал Владимир. — Люди так не говорят.

Он закрыл глаза. Вызвал в памяти образы из будущего. Рыбников в «Весне на Заречной улице». Баталов в «Девять дней одного года». Урбанский в «Коммунисте». Живые, потные, усталые, настоящие мужики.

Как сделать из плакатного героя человека? Дать ему слабость. Дать ему сомнение.

Владимир начал писать. Быстро, размашисто.

*СЦЕНА 1. МАРТЕНОВСКИЙ ЦЕХ. ИНТ.*

*Грохот. Адский жар. ИВАНОВ (30 лет, лицо в копоти, шрам на брови) смотрит в глазок печи. Он не кричит лозунги. Он шепчет.*

*ИВАНОВ: Ну давай, милая… Давай, родная… Не подведи.*

*Он разговаривает с печью как с женщиной. Он боится её и любит.*

Владимир улыбнулся. Это уже было что-то.

Теперь конфликт. Лодырь Петров. Почему он лодырь? Потому что он плохой? Скучно. Пусть он будет талантливым, но циничным. Или испуганным. Пусть он боится огня после фронта. Да! ПТСР. Тот же Степан, только в профиль.

*ПЕТРОВ: Ты, Ваня, геройствовать любишь. А я жить хочу. У меня трое по лавкам.*

*ИВАНОВ: А жить в полсилы — это не жить, Петя. Это тлеть.*

Линия любви. Крановщица Маша. В сценарии она бегает за Ивановым и восхищается его рекордами. Бред.

Владимир вспомнил кадр из фильма, который снимут только через десять лет. Высота. Ветер.

*СЦЕНА 12. КАБИНА КРАНА.*

*МАША смотрит вниз. Там, внизу, в море огня и искр, маленькая фигурка Иванова. Он машет ей рукой. Но не приветственно, а устало. Просит воды.*

*Маша спускает ему фляжку на тросе. Иванов пьет, запрокинув голову. Вода течет по шее, смешиваясь с сажей. Он смотрит вверх, на Машу. Он ничего не говорит. В этом грохоте нельзя говорить.*

*Они читают по губам.*

*ИВАНОВ (беззвучно): Устала?*

*МАША (беззвучно): Боюсь за тебя.*

*Иванов улыбается. Зубы белые на черном лице.*

Владимир писал всю ночь. Он входил в транс. Он видел кадры, которые снимет Степан. Контровой свет в цеху. Искры, летящие прямо в объектив. Крупный план глаз, в которых отражается расплавленный металл.

Он убирал пафос и добавлял тишину. В советском кино того времени боялись тишины, заполняли её бравурной музыкой. Владимир решил: в самых напряженных моментах будет только гул огня и дыхание.

К рассвету кухня была завалена исписанными листами. Пепельница была полна. Синяя папка с оригинальным сценарием валялась на полу, забытая и ненужная.

Владимир откинулся на спинку стула, потирая ноющие виски. Он переписал всё. Сюжет формально остался тем же: плавка, рекорд, конфликт. Но интонация изменилась полностью. Это была больше не агитка. Это была драма о людях, которые живут в огне.

Дверь скрипнула. На пороге стояла Аля, в халате, с распущенными волосами, сонная и теплая.

— Ты ложился? — спросила она шепотом.

— Нет, — хрипло ответил Владимир.

Она подошла, обняла его за плечи,