Режиссер из 45 III - Сим Симович

Сначала лица были напряженными, недоверчивыми. Люди ждали агитации. Ждали, что их будут учить или обвинять.

Но вот на экране появилась квартира Мюллера. Старик поливал цветок и читал стихи под бомбежкой. Владимир увидел, как пожилая немка в третьем ряду достала платок и прижала к глазам.

Потом была сцена в кирхе. Черный рояль на снегу. Бах. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Советский майор, сидевший с краю, подался вперед, вцепившись в подлокотники кресла. Он забыл, что это «немцы». Он слушал музыку, которая была выше войны.

Сцена с Хильдой на вокзале. Крик.

Владимир увидел, как вздрогнули плечи у многих женщин. Это была их общая боль. Боль потери, боль страха.

И, наконец, финал. Стена Рейхстага.

Вместо победных фанфар зазвучала тихая, ломаная мелодия Баха. Камера медленно плыла вдоль стены, читая имена.

*«Иванов. Курск».*

*«За Ленинград».*

*«Мы пришли с миром».*

И крупный план руки Степана, касающейся надписи *«За Катю»*.

И лицо Ганса, смотрящего на эту руку.

Экран погас. Пошли титры.

В зале стояла тишина. Гробовая, ватная тишина. Секунда. Пять. Десять.

Хильда сжала руку Степана так, что у того побелели пальцы.

— Провал… — прошептала она.

И тут кто-то в задних рядах встал. Медленно, тяжело. Это был старый немецкий рабочий. Он начал хлопать. Глухо, размеренно.

За ним встал советский офицер. И тоже захлопал.

Через мгновение встал весь зал. Люди поднимались, не стесняясь слез. Аплодисменты нарастали, превращаясь в овацию. Это были не дежурные хлопки вежливости. Это был выплеск эмоций. Люди хлопали тому, что они выжили. Тому, что они остались людьми.

Владимир почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он посмотрел на ложу. Зарецкий стоял. Он не хлопал, нет. Это было бы слишком для него. Но он кивнул Владимиру. Скупо, едва заметно. И это было высшей оценкой.

На сцену их вытащили почти силой. Свет прожекторов слепил глаза. Хильде вручили огромный букет каких-то ранних, тепличных цветов. Ганса, который сидел в первом ряду, кто-то поднял на руки.

— Спасибо! — крикнул кто-то из зала по-русски.

— *Danke!* — отозвалось эхом по-немецки.

Степан стоял красный, потный, не зная, куда деть руки. Он наклонился к Владимиру.

— Володя, — прорычал он ему в ухо. — Если бы я знал, что так будет, я бы гимнастерку новую надел. А то эта жала под мышкой.

— Ты прекрасен, Степа, — рассмеялся Владимир. — Ты герой дня.

Банкет устроили тут же, в небольшом ресторанчике при кинотеатре. Столы сдвинули буквой «П». Угощение было скромным — бутерброды с селедкой, шпроты, картошка, солености и много водки и шнапса. Но никто не обращал внимания на еду. Все были пьяны успехом.

Группа смешалась с гостями. Советские офицеры чокались с немецкими актерами. Обсуждали сцены, спорили, смеялись.

В углу зала стоял старый патефон. Кто-то поставил пластинку — довоенный вальс «На сопках Маньчжурии». Странный выбор для Берлина, но мелодия была такой щемящей, что она подошла идеально.

Степан, выпив третью стопку «для храбрости», подошел к Хильде.

— Фрау Хильда, — сказал он официально, хотя язык его слегка заплетался. — Разрешите ангажировать вас на тур вальса. Я, конечно, медведь косолапый, но ноги вам постараюсь не отдавить.

Хильда улыбнулась, отставила бокал.

— Я люблю медведей, Степан. Особенно теплых.

Они вышли в круг. Степан положил руку ей на талию так осторожно, словно она была сделана из хрусталя. Они двигались неловко, сбиваясь с такта, но в этом танце было столько нежности, что окружающие расступались, давая им место.

— Степан, — тихо сказала Хильда, глядя ему в плечо. — Я слышала… русские войска скоро начнут выводить. Часть гарнизона. Вас переведут?

Степан сбился с шага, но тут же поймал ритм.

— Откуда знаешь?

— Слухи. Говорят, будет блокада. Западные сектора закроют. Все изменится.

— Изменится, — кивнул он мрачно. — Приказ уже есть, Хильда. Наша группа… мы уедем. Через две недели. Володе надо в Москву, отчитываться. Мне — в часть.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Ты уедешь. Я знаю. Но спасибо тебе.

— За что? За тушенку?

— Нет. Ты оставил Гансу калейдоскоп. А мне — веру. Я теперь знаю, что не все, кто приходит с востока, — враги. И что моё имя — Катя — для кого-то святое.

Степан прижал её к себе чуть крепче, нарушая приличия.

— Ты живи, Хильда. Слышишь? Живи за двоих. За себя и за ту Катю. И Ганса береги. Он хороший парень. Если бы не границы эти проклятые… я бы его усыновил.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, Степа.

Музыка закончилась. Они стояли посреди зала, русский солдат и немецкая женщина, и не могли разжать рук.

Владимир вышел на улицу покурить. Воздух был холодным, но уже пахло землей, просыпающейся от зимы.

Он подошел к афише. Ветер трепал край бумаги. *«Возвращение весны»*.

«Весна пришла, — подумал он. — Но это будет короткая весна. Скоро снова заморозки. Блокада Берлина. Воздушный мост. Раздел Германии. Стена».

Он знал это. Альберт помнил даты.

Но он также знал, что сегодня, в этом холодном зале «Вавилона», они зажгли огонь, который не погаснет. Этот фильм будут смотреть. Пленку скопируют. Его увидят через десять, через двадцать лет. И кто-то, глядя на экран, поймет, что ненависть — это тупик.

Он докурил, бросил окурок в урну.

Из дверей ресторана вышли Ганс и Вернер. Ганс держал в руках свой паровоз.

— Герр Владимир! — крикнул мальчик. — Смотрите! Он светится в темноте!

Действительно, фары игрушечного паровозика были покрыты фосфором и слабо мерцали в сумраке.

— Он светится, потому что ты его любишь, Ганс, — сказал Владимир.

— А когда вы уедете? — спросил мальчик, перестав улыбаться. — Дядя Степан сказал — скоро.

Владимир присел перед ним на корточки.

— Скоро, малыш. У нас дома тоже есть дела.

— А вы вернетесь?

— Я… я постараюсь. Но даже если я не вернусь, мы всегда будем рядом. Вон там,