Тёмный Восход - Азат Туктаров

— Не надо никого гнать. Пусть все садятся.

Референт и начальник охраны переглянулись. Андрюша пожал плечами и два крепких молодца перестали притеснять и выталкивать публику вон.

Шеф водрузился на место посередине стола спиной к маленькому окошку. Мазок и главный охранник сели по бокам. Ольга Сергеевна приземлилась на стул рядом с референтом, Толик с Петей оказались напротив, с другой стороны стола вместе с экипажем самолёта…

Память, если она имеется, вытворяет самые разные и неожиданные фокусы с человеком. Переворачивает листы его истории, как угодно, в обратном направлении!

Чем дальше от какой-нибудь вехи, тем хаотичнее проявляются в мутной реке былого не очень ясные картинки воспоминаний о нём! Одни выглядят более ярко, другие тускло, некоторые совсем никак!

Роман Акакьевич ещё раз поднял взгляд на человека, сидевшего напротив него. Глаза Толика ласково и не моргая смотрели на него.

То ли улыбка блуждала на лице его, то ли это была его обычная, будничная физиономия в причудливо уложенных чертах. За столом образовалась пауза! Такая пауза, когда никто и ничто не отвлекает от нынешнего состояния дел, не звонит, ни о чём не расспрашивает. И сказать нечего и бежать никуда не надо, да и не особо хочется.

Роман Акакьевич неожиданно вспомнил:

— Привет, одногруппник, — спокойно сказал он и внимательно посмотрел на Анатолия. У того в уголках глаз обозначилось ещё большее количество морщинок, и он своим привычно радостным голосом отвечал:

— Привет.

На часах было пять утра! Бодрствовали только трое: олигарх, Толян и дежурный охранник, дремавший с открытыми глазами на стуле у входной двери.

Роман сидел без пиджака. Сорочку он расстегнул на верхнюю пуговицу и мутными глазами разглядывал остатки коньяка в бутылке.

Она стояла ровно посередине между бывшими однокашниками. В душе царил непривычный сумбур, от которого он давно отвык. Странная, ничем не обеспеченная жизнь Толяна, вузовского товарища, в этой Тьмутаракани выходила почему-то с его слов счастливой.

Сначала Роман принял настроение бывшего друга за желание не ударить лицом в грязь. Но постепенно внутреннему взору олигарха нарисовалась совершенно чуждая его нынешнему разуму ситуация.

Толян ничего уже давно не хотел, кроме покойного дрейфа по текущим волнам жизни. Эта бездеятельность удивила и расстроила Романа. Он к нынешнему времени поделил себя на три ипостаси: зарабатывание денег, получение влияния и текучке семейных дел!

Четвёртую ипостась он себе не приписывал, но, кажется, её ощущал! Некий надлом от существования в первых трёх!

Но иной жизни он себе не мыслил, не хотел и даже побаивался.

Его поколение, вышедшее из исторических перемен, помимо воли, ума и младой ярости, имело одну отличительную черту: оно никогда не отягощало себя особыми принципами. Затем стало и вовсе беспринципным!

Из множества лозунгов, выведенных историей цивилизации, один был принят ими безусловно — получение денег! И следовали они этому с удивительной степенью преданности и извращённости, которую ещё предстоит разобрать и описать удивлённым потомкам.

Роман Акакьевич не был просто влюблён в процесс зарабатывания, он им жил! Денег у него было много, чрезвычайно много! Но господина Дюна больше ничто другое не занимало!

Остальные былые привязанности и юношеские охоты со временем исчезли. Они не могли дать такого эффекта, как стометровая яхта, притаившаяся в тиши Антибских бухт и пирсов.

Ну в самом деле, разве такого можно было достичь, занимаясь «исследованием колебаний ракет методом конечных элементов». Времена переменились! Люди переменились! Но как оказалось, не все!

«Давно, усталый раб, замыслил я побег…» — завертелась фраза в голове не слишком трезвого Романа.

«Интересно, откуда это!» — продолжил он мыслить. Вздохнул и взглянул на Анатолия Ненасытного. Тот молчал оттого, что смотрел своим долгим взглядом с ожиданием на неоконченную бутылку коньяка.

— Давно, усталый раб, замыслил я побег… — хрипло произнёс Роман Акакьевич. Собственных слов в этой длинной ночи у олигарха уже не осталось. Толик покачнулся и таким же хриплым голосом подхватил предложение старого товарища:

— Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём. На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Роман Акакьевич улыбнулся, положил руку на стол, опёрся на локоть и наклонился к Анатолию:

— А ведь тебя предпочла Светка Паутова, Толян. Тебя, не меня, а тебя. Хотя я её больше любил, ну или как это сейчас называется…!

Он плеснул себе в стакан светло-коричневой жидкости из бутылки. Пододвинул его поближе, но не поднял и не опрокинул в себя.

Толик должен был как-то отреагировать на всплывшую из глубин к поверхности души своего бывшего матёрого дружка юношескую обиду. Но Толян поднял огромные глаза и бесстрастно отвечал:

— Не помню, брат Рома. Ей-богу не помню. Моя жизнь — это входящие и уходящие иллюзии. Помню чей-то смех, блеск глаз, мечты о будущем… А кто смеялся и кто им радовался — не помню.

— Моё счастье — оно вот здесь и сейчас. Вот ты появился, как снег на голову, мы сидим, разговариваем, выпиваем, и я счастлив, по-настоящему…

Толик пододвинул коньяк к себе и тоже налил немного в свой стакан.

— Но должны же быть какие-то планы на жизнь. Сегодня сделаю то-то и то-то, чтобы завтра получить что-то и употребить это как-то, — ответил олигарх, пристально разглядывая стакан с коньяком.

— Я твёрдо знаю одно, Рома! Я дождусь, когда ты исчезнешь снова из моей жизни, и вернусь в две комнаты на верхнем этаже барака со старым холодильником на кухне.

— Там в морозилке меня ждут недопитые сто грамм, я их употреблю, лягу спать и приходить в себя. И я счастлив от такой своей перспективы.

— Получается, твоё счастье не совпадает с моим. У тебя — это радость от мгновений, что вокруг тебя. У меня же — это строить планы и наблюдать, выполняются они или нет.

— А ты что, сейчас несчастлив?

— Я спокоен. Но только относительно. То, что я здесь — это не моё счастье. Встреча с тобой — хороший знак, не более того.

Толян неторопливо выцедил из своего стакана, поставил его на стол, облизал губы и торжественно произнёс:

— Я счастлив оттого, что уверен в наличии следующего момента своей биографии, а значит, и в самой моей жизни. Только в отличие от тебя моё счастие не распространяется на сколь-нибудь значимый период, а так, на денёк-другой. Я богат моим коротким счастьем, а ты богат своим длинным.

И он мелко и почти беззвучно засмеялся, потом закашлялся, после чего проговорил:

— Если вдруг происходит что-то неожиданное — я всегда