На заставе "Рубиновая" - Артём Март

головой, так же, как ты всегда это делал в реальном бою. Головой, Пашка! Сам знаешь, что война — не драка. Это математика. Нужно просчитать на три хода вперёд не только свои действия, но и то, что противник думает о твоих действиях. А потом — сыграть на этом.

Однажды, уже ближе к его смерти от сердечной недостаточности, после сотен поражений, я поставил ему мат. Нечаянно. Пожертвовал ладью, чтобы вскрыть его короля. Потом загнал наконец старого офицера в угол. Стрельцов долго смотрел на доску, потом на меня. И в его глазах не было досады. Было… уважение. Сухое, скупое, солдатское.

— Ну вот, — сказал он тогда, отпивая чай. — Теперь ты понял. Шахматы — это не про фигуры. Это про слабость. Свою и чужую. Найди слабость — и бей в неё. Даже если для этого надо отдать самое дорогое. Потому что на кону — всё.

Стрельцов… Он бы посмеялся над этой нашей ситуацией. Над хлебными фигурами и замполитом-шахматистом. Но я знаю, что, кроме того, он сказал бы: «Играй, Паша. У него слабость — он уверен в своей победе. Это его ахиллесова пята. Веди его в дебют так, чтобы он посчитал тебя лёгкой добычей. А потом — бей в слабость».

«Я знаю, Игорёк, — мысленно ответил я, товарищу, который сейчас, в этот момент, только начинал свою карьеру где-то в Афганистане, — знаю. Потому что уже давно, ещё к моменту нашей с тобой встречи, знал все эти „хитрости“. Да только не умел, не думал о том, что и в шахматах их можно и нужно применять».

Ведь для меня шахматы всегда оставались лишь игрой. Для Игоря Стрельцова, чей сын, тоже офицер, погиб в первой Чеченской, а жена, не выдержав этого, умерла от обширного инсульта, шахматы стали единственной отдушиной в его суровой жизни.

Парни спорили всё громче. В тихую, но злую перепалку между Сомовым и Зубовым уже вмешался Чижик.

— Время вышло, — негромко, но властно сообщил Горбунов, всё ещё не удостаивая нас и самым коротким взглядом.

Парни замерли. Затихли. Зубов сглотнул.

Я оторвался от стены.

— Ладно, — тихо сказал я.

Все взгляды парней, нервные, полные отчаяния, уставились на меня.

— «Ладно» — это как? — хрипло спросил Сомов, уставившись на меня округлившимися то ли от удивления, то ли от адреналина взглядом.

— А так, — сказал я, глядя не на него, а поверх его плеча — на Горбунова, который как раз поднял глаза от часов. — Я сыграю с ним. Вместо Зубова.

Глава 13

Зубов аж охнул, словно я не вызвался играть, а выстрелил ему в ногу. В его глазах отразилась дикая смесь паники, удивления и какой-то странной надежды. Тяжело шевеля сухими, как бумага, губами, он прошептал:

— Сань… Ты шахматы-то хоть знаешь? Я… я могу подсказывать, я теорию помню…

— Теорию помнишь, а играть не умеешь, — грубо оборвал его Сомов, но его взгляд, тяжёлый и тоже полный надежды, но наперекор Зубову какой-то дикой, безрассудной, впился в меня. — Ты точно сдюжишь? — спросил он строго. — Ты ж понимаешь, что от тебя сейчас наши шкуры зависят!

— Ну если хочешь, — суховато ответил я, — попробуй сам сесть за доску с Горбуновым.

Сомов обернулся. Глянул на скучающего и посматривающего на нас замполита.

— Ваше время вышло, — уже несколько раздражённым тоном напомнил Горбунов.

— Идём, идём, товарищ майор, — ломко залепетал в ответ Зубов. Потом снова уставился на меня и сказал:

— Сань… Так… Так ты хоть правила знаешь?

— С дедом своим в детстве поигрывал, — сказал я с ухмылкой.

На лицах всех без исключения парней застыл неподдельный страх.

— Не бздите, мужики, — всё с той же улыбочкой сказал я. — Нормально всё будет. Сдюжим.

С этими словами я обернулся и направился к свету лампы и к столу, за которым сидел Горбунов. Компания, в последний раз переглянувшись, робко последовала за мной.

Замполит наблюдал за этой кулуарной суетой с видом человека, который наблюдает за муравейником. Выглядел он совершенно скучающим, даже немного брезгливым. Когда я вышел из тени и встал напротив, его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились. В них мелькнуло неподдельное удивление, а затем — холодный, цепкий интерес. Как у кошки, увидевшей, что мышь, за которой она начала охоту, вдруг решила не бежать, а защищаться.

— Селихов?.. — протянул он, и в голосе его послышалась какая-то странная, металлическая нота. — Ну что ж… Любопытно. Садись.

Я придвинул стул. В тишине неприятно заскрипели его деревянные ножки по бетонному полу. Горбунов, оказавшийся напротив меня, напоминал большой, грубый и тёмный утёс и прямо-таки излучал твёрдую, каменную уверенность в собственной победе.

Ну что ж, тем лучше для меня. Пускай недооценивает меня как можно дольше.

Он кивнул на доску.

— Расставляй. Твои — белые.

Процесс расстановки фигур превратился в какой-то сюрреалистичный ритуал. Мы брали в пальцы не фигуры, а куски засохшего, потрескавшегося мякиша. Король-жезл Сомова едва стоял на картоне из-за неровной подставки. Майору то и дело приходилось ловить баланс, чтобы фигура могла держаться на своём месте. Мой ферзь-головастик смотрел на меня пустым местом, где раньше был кокошник. Кроме того, у нас ощутимо не хватало пешек.

— У вас тут не комплект, — равнодушно бросил Горбунов, осматривая шахматное поле боя, — Зубов, Сомов. Найдите, чем пешки заменить.

Замена нашлась достаточно быстро. Ребята покопались на полках и нашли там какую-то мелочёвку в недостающем количестве. Например, одной из моих пешек стала завалявшаяся где-то на стеллажах гильза от патрона для АК-47, а Горбунову, помимо прочего, досталась большая пуговица от чьего-то парадного кителя.

Горбунов усмехнулся, наблюдая за представшим перед нами «полным набором». Коротко, одним выдохом.

— А знаешь, Селихов? — сказал он, взглядом указывая на наши шахматы, — а есть в этом что-то эдакое… Солдатское. Я бы даже сказал, окопное.

— Надо же, товарищ майор, — я несколько ехидно улыбнулся, — пять минут назад вы обхаяли наши шахматы с ног до головы, а теперь они вам что, даже нравятся?

— Скорее… — Горбунов, внезапно, вполне серьёзно задумался, — это остаточное приятное чувство от того, что партия будет лёгкой. А вместе с ней — и дело о «самогонщиках».

— Только не ставьте шах в два хода. Давайте хоть в три, — саркастично заметил я, и замполит это явно заметил.

Он почти тут же нахмурился, поджал полные губы. Но ничего не сказал. Вместо этого лишь принялся расставлять по местам свои новые пешки — в большей степени воображаемые, но от этого они казались лишь мощнее. Его рука двигалась быстро, действовала ёмкими, экономными движениями. Он не смотрел на доску. Он смотрел