На заставе "Рубиновая" - Артём Март

нахмурился. Помедлил, рассматривая доску. Атаковать дальше было нельзя, мою гильзу защищал оставшийся конь. Кроме того, отвести ферзя тоже было сложно — в первом случае, он попадал под удар слона, во втором — убегал, выбывая из игры на целый ход. А целый ход на такой стадии — это очень много.

Тогда майор решился и рискнул, оставив ферзя на месте и передвинув пешку на совершенно ничего не значащее поле.

— Кажется, мата в три хода больше не получится, — ухмыльнулся я.

— Ходи, Селихов, — быстро и несколько раздражённо ответил Горбунов, а потом подпер подбородок сцепленными пальцами. Снова опустил взгляд на доску.

Тогда я сделал свой следующий ход. Взял оставшуюся ладью и поставил её на поле e1.

— Шах, — сказал я тихо. Почти буднично.

Эффект был мгновенным. Горбунов отшатнулся, будто его дёрнули за верёвку. Его взгляд, полминуты назад горевший мрачным огнём, судорожно побежал по доске. Лихорадочно, с каким-то животным непониманием он несколько мгновений исследовал доску и позиции фигур на ней. А потом всё же увидел. Увидел, что мой предыдущий ход не был защитой. Это был хитрый манёвр, выглядевший как шаг отчаяния, чтобы на пару ходов продлить игру. Но теперь его король оказался под боем.

Лицо замполита изменилось. Уверенность сползла с его лица, как размякшая от воды бумажная маска. Осталось голое, неприкрытое раздражение. Он резко, порывисто, передвинул своего короля на f2. Единственное поле, куда можно было уйти.

Я даже не дал ему отдышаться. Моя рука потянулась к хлебному слону. Фигурка была лёгкой, пористой. Я поставил её на h4.

— И снова шах.

Тишина в подсобке стала абсолютной, звенящей. Наполненной уже привычным уху гулом воды в отопительных трубах.

Горбунов застыл. Всё его тело напряглось, как струна. Он смотрел на доску широко раскрытыми глазами, в которых теперь не было ничего, кроме чистой, леденящей ярости.

Я понимал — только сейчас он разгадал мой замысел. Увидел всю цепочку ходов. Увидел, как его король, что два хода назад должен был стать победителем, теперь загнан в угол. Теперь он будет вынужден метаться по полям под нескончаемыми ударами. «Мельница» только заскрипела своими жерновами, и первым зёрнам уже не было спасения.

Пальцы замполита впились в край стола. Костяшки побелели, кожа натянулась. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни снисхождения. Там была щемящая, унизительная ярость и холодное, абсолютное понимание.

Горбунов проигрывал. Причём не какому-нибудь гроссмейстеру, да даже не офицеру. Он проигрывал старшему сержанту. Проигрывал на хлебных фигурах, пуговках и гильзе от патрона. А происходило всё это на глазах у всей его, как он выразился, «шайки». У тех самых сержантов, которым завтра будет читать свою лекцию. У тех парней, перед которыми, с видом хозяина, не так давно кичился своей властью. Которым ставил условия.

Партия ещё не была закончена. Ферзь и ладьи Горбунова всё ещё висели над моим королём, как дамоклов меч. Но исход перестал быть секретом для двоих. Мы оба видели бездну, в которую он только что шагнул, увлечённый собственным триумфом.

Горбунов ничего не сказал. Губы его беззвучно дрогнули. Он снова склонился над доской, и вся его фигура — широкая, могучая — вдруг ссутулилась, будто под невидимой тяжестью. Следующий ход был за ним. Но мы оба знали, что это уже не ход к победе. Это был первый шаг к капитуляции.

Глава 14

После моего очередного шаха майор Горбунов замер. Не то чтобы надолго — всего на несколько секунд. Но в эти секунды в его глазах пробежала целая буря. Я увидел там дикое, животное непонимание — как так, ведь только что он был на пороге триумфа? А потом увидел в них вспышку ярости, короткую и ослепительную.

Он рванул своего короля на f2. Движение его руки было резким и отрывистым, каким-то нервным.

Я даже не думал давать ему время перевести дух. Моя рука сама потянулась к хлебному слону — легкому, пористому, бугристому от трещин и неровностей. И поставила его на h4.

— Шах, — повторил я совершенно буднично. Будто констатируя совершенно очевидный факт, вроде того, что небо имеет синий цвет, а рыбы плавают в воде.

Горбунов аж подпрыгнул на стуле. Его толстые пальцы с кривыми суставами зависли над доской, задев несчастного коня, которого кто-то из парней слепил настоящим инвалидом.

Чижик за спиной вздрогнул. Сомов хмыкнул — всё еще немного нервно, но уже даже несколько весело.

Замполит не стал поднимать пешку, до которой, казалось, хотел дотронуться. Он снова уставился в доску. Глаза его, маленькие и глубоко посаженные, бегали по клеткам, выискивая лазейку, которой не было. Оставался лишь бег по кругу, где на каждом витке он будет терять по фигуре. Его лицо из багрового стало землисто-серым. На виске вздулась и застучала синяя жила.

— Ладно… — сипло выдохнул он, кажется, даже не думая сдаваться. Замполит сделал новый ход. Он передвинул свою ладью, чтобы прикрыть короля. Отчаянный, запоздалый жест.

Я взял его слона своей ладьёй. Не спеша. Получилось даже как-то деловито.

— Шах, — сказал я снова.

Остальные парни даже стали терять к игре интерес. Негромко зашептались.

— Разговорчики, — сурово сказал Горбунов, указав на них злым взглядом. Не то чтобы ребята мешали игре, просто замполит нашёл, на ком сорвать подходившую к горлу злость.

Он отступил королём. Потом я поставил шах конём. Потом снова ладьёй.

Игра превратилась в какую-то унылую, нудную процедуру. Адреналин, запах которого, казалось, висел в воздухе в начале игры, совершенно развеялся, оставив после себя только усталость и неловкость.

Я видел, как Зубов, стоявший у меня за спиной, начал переминаться с ноги на ногу. Сомов скрестил руки на груди и уставился в потолок, демонстративно показывая, что ему всё это уже осточертело. Чижик украдкой посмотрел на часы.

Горбунов этого не видел. Он был целиком поглощён доской. Но он не мог не чувствовать, как внимание зрителей рассеивается. И от этого замполит злился ещё больше. Злился и делал всё более резкие, необдуманные движения.

— Товарищ майор, — сказал я тихо, но спокойно, почти властно. — Вы уверены, что стоит продолжать?

Он поднял на меня взгляд. Глаза были мутными, будто затянутыми дымкой от сдерживаемой им ярости.

— Что? — сипло выдохнул он.

— Пора достойно принять поражение, — пояснил я, без труда выдерживая его взгляд. — Сказать «сдаюсь» — это не слабость. Это уважение к противнику. И к зрителям.

Я едва заметно кивнул в сторону наших молчаливых свидетелей.

На его лице снова вспыхнула настоящая