Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев

Наконец, нервы сдали и Краснов рванулся вперед. Я припустил по коридору и, увидев приоткрытую дверь в одну из старых камер, юркнул туда.

Тут же раздался стук каблучков и легкий шелест платья. А вот топот моего преследователя, напротив, стих внезапно, будто его стерли. И тут же падение тела. Я уловил нежный аромат сирени, очень тонкую, почти невесомую ноту в холодном аромате женских духов. Отпрянув, вжался в самый темный угол камеры.

Сквозь неплотно прикрытую дверь просочилось голубое сияние и по камере прошла Дама в голубом. Я агностик, и в приведения не верю. Поэтому спокойно смотрел, как через камеру проплыла полупрозрачная фигура в голубом цвете. Это был просто сгусток света, чуть плотнее воздуха. Неудивительно, что это явление принимают за умершую здесь жену декабриста — у страха, как всем известно, глаза велики. Сгусток (привидение?) проплыл через камеру и прошел сквозь стену. Теперь точно будет новый всплеск слухов. Почему-то вспомнилось, что Голубая дама обычно появляется перед серьезными катаклизмами. Так, по крайней мере, утверждали многочисленные «свидетели» на протяжении ста с лишним лет. Якобы ее видят перед смертями правителей, перед войной, перед эпидемией и перед землетрясением. Кстати, где-то читал, что незадолго до страшного пожара, когда огонь буквально слизнул за день почти весь город, Голубая дама показывалась особенно часто.

Я вышел из своего убежища, отряхнулся и осторожно выглянул в щель между краем дверного полотна и косяком. В коридоре лежало тело моего недавнего преследователя.

Выскользнул в коридор, подошел ближе, потрогал на шее пульс. Живой. Я надавил ладонями на грудь раз, другой, третий…

Наконец, он закашлялся и задышал — быстро, поверхностно. И только потом открыл глаза.

— Ты… видел ее?.. — прошептал Краснов.

— Не только видел, но и разговаривал, — ответил ему. — Дама в голубом сказала, что полюбила тебя за твою красоту, и теперь всегда рядом будет.

Я пошутил, каюсь, не совсем этично, но честное слово, не думал, что парень снова отключится. Вздохнул и пошел звать на помощь.

Когда швейцар спустился в подвал и вывел в вестибюль чиновника, я не удержался, присвистнул: в волосах Краснова появилась седая прядь, которой еще десять минут назад не было и в помине.

— Андрей Андреевич, — тихо произнес я, когда швейцар устроил несчастного в кресле и побежал за водой. — Вы не рискуйте больше так. Нет у меня камня. Даже не знаю, о чем вы.

Краснов посмотрела на меня мутным взглядом, и ничего не ответил.

Пока вокруг Краснова суетился швейцар, я быстро вернулся в подвал.

В ту самую камеру, сквозь которую прошла пресловутая «Голубая дама». Подошел к стене, внимательно осмотрел ее и только потом начал нажимать на углубления и выпуклости. И совсем не удивился когда часть стены отъехала в сторону.

Я вошел в следующее помещение и замер. Картина, представшая моим глазам, была из области очевидного, но, тем не менее, совершенно невероятного. Этого просто не могло быть!

Я замер, буквально впитывая открывшуюся мне картину, отрешился от всего, когда вдруг над самым ухом раздались слова:

— Нравится?

И на плечо легла чья-то крепкая ладонь.

Глава 12

Поднял голову и посмотрел вверх. Зверев стоял рядом, на лице написано такое гордое удовольствие, что я невольно улыбнулся.

— Нравится, — ответил ему. — Похоже на сказку.

— Это и есть сказка. О будущем, — он подтолкнул меня вперед и подбодрил:

— Не бойся.

Я и не боялся. Просто несколько растерялся от того, что подвалы, соединяющие три здания вокруг Демидовской площади, оказались реальным фактом, а не очередной городской легендой.

Мы прошли в просторный зал, где стояло несколько опутанных проводами приборов. Приборы окружала система зеркал, над которыми, словно корона, была установлена большая линза. Именно над ней образовалось то голубоватое свечение, которое суеверный Краснов принял за приведение. Звук, сопровождающий работу приборов действительно напоминал легкий стук женских каблучков. Приборы потрескивали, но не гудели, никаких стучащих деталей, никаких горящих топок и запаха дыма.

К нам подошел человек и, поздоровавшись со Зверевым за руку, поинтересовался:

— Смена пот-траст-тает?

— Как-то так, — Зверев не сводил взгляда с работающего агрегата, назначения которого я пока не мог разгадать. — Федор, познакомься, Фердинанд Егорович Засс.

Я пожал руку пожилому, бородатому человеку. Я о нем читал, и много. Врач, ботаник, инспектор медицинской части Алтайского горного округа. Именно он основал метеостанцию в Барнауле — ту самую, на которую я не попал из-за похода по магазинам.

— О, молот-той тшелоф-фек, — говорил Засс с сильным немецким акцентом, — прохот-тить ф кос-сть-йи!

— Фердинанд Егорович здесь проводит оптические опыты, — пояснил мне Зверев. — Господин Болдырев великодушно разрешил разместить в подвалах лабораторию для опытов. Оборудование самое наилучшее доставлено. Со всего мира, между прочем.

— Тшаль, от-шень тшаль-ко, тшто саф-фоты ф-сье, — Засс вздохнул, но, видимо, успокоившись, стал говорить более связно. По крайней мере акцент почти пропал.

— Сют-та фсе прип-поры сфезли, когда лаборат-тории закрыли, — пояснил он и поманил меня за собой.

Я прошел следом, рассматривая приборы, которые в моей прошлой жизни могли бы составить честь любому музею. Я узнал однонитный магнитометр, двунитный магнитометр, светильники разной мощности, к моему удивлению, с электрическими лампами. Тут же сложенные треножники разных размеров. Удивился, увидев ртутный выпрямитель Теслы, который сверкал небольшими молниями.

— Обидно за нашу науку, — Зверев вздохнул. — Барнаул — это ведь сердце горных технологий. Самые передовые. Самые новые. Все здесь было сосредоточено. Умнейшие люди работали. И что? Росчерк пера Государя Императора — и все псу под хвост. На месте сереброплавильного завода сделали лесопилку, — Дмитрий Иванович махнул рукой в сторону темного коридора с левой стороны. — Вон, коридор до сих пор остался. Отсюда на кабинетский лесопильный завод пройти можно.

Я мысленно присвистнул: это километра два, не меньше. Нет, я слышал, что такой тоннель существует, но найти его в переплетении старых ходов и фундаментов, оставшихся после «великого пожара», в мое время было нереально. Да и не нужны они были никому, по большому счету. Гражданская война, потом восстановление. Население поменялось практически на сто процентов. Дальше Великая Отечественная и наплыв эвакуированных и переселенных из Европейской части России. Дальше тяжелые послевоенные годы, застой, целина. И — вишенкой на торте перестройка.

— А когда это все было построено? — спросил Зверева. — И, главное, с какой целью?

— А вот этого никто не знает. Есть отчеты и примерные планы, но они очень примерные. Вроде бы указано, что начал строить еще Андреас Беэр, первый начальник Колывано-Воскресенских заводов. Но я читал