Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Вот и славно, — сказал я. — Значит, послезавтра.

— Послезавтра! — Азалия наконец надкусила пирог, зажмурилась от удовольствия и тут же, с полным ртом, вспомнила: — Ой. Мне же надо решить, что надеть. Это ведь все-таки будет театр. У меня есть синее платье и есть серое, но у синего воротник, а у серого… — Она встала, не выпуская пирога. — Я пойду посмотрю. И еще мне надо записать одну мысль, пока не ушла. Спасибо, было очень вкусно!

И ушла, унося пирог вместе с мыслью. Мы остались втроем. Сема первым нарушил молчание.

— Цветы. Орехи. Пастила. И ни разу не перебил. — Он загнул три пальца и посмотрел на них с уважением. — Основательный человек идет к цели.

— Вопрос, к какой, — сказала Ася, повторяя мои мысли. — Она же не видит ничего. Вообще. Ей хоть серенаду под окном пой, она решит, что человек интересуется акустикой переулка.

— А может, он и правда историю любит, — сказал Сема без большой уверенности. — Бывают же люди.

— Бывают, — согласилась Ася. — Только люди, которые любят историю, ходят в музей, смотрят на витрины и уходят домой читать книги по истории. А не стоят три раза подряд на одной и той же экскурсии со свежими цветами наготове.

— Может, у него память плохая.

— С плохой памятью он бы дивногорский обжиг с первого раза не запомнил.

Сема подумал и сдался:

— Тоже верно.

— Поэтому и познакомимся, — сказал я. — Посмотрим на него вблизи. Поговорим. Люди на разговоре видны.

— Поговорим, — повторил Сема, и в голосе его прорезалось что-то такое, от чего мне на миг стало жаль послезавтрашнего гостя. — Я тоже поговорю. У меня и вопросы уже есть.

— Только без увечий, — сказала Ася.

— Какие увечья, Ась. Разговор по душам.

У Азалии, что-то опять упало. Лавка дождалась, пока Ася загремит посудой у лохани, и сказала мне одному, тихо и задумчиво:

[Знаешь, милый, что мне во всем этом нравится больше всего? Она пришла и рассказала. Сама, сразу, все как есть. Значит, уже признает, что тут ей тоже дом. А ухажера послезавтра посмотрим. И если он хоть чем-то ее обидит, я ему дверь на пальто зажму, а потом спущу на него Лизу.]

Через два дня, под вечер, Лавка стояла прибранная и подозрительно тихая. Азалия ушла наверх собираться, и с тех пор оттуда доносились звуки перекладываемых вещей, а один раз, отчетливо, звук уроненного зеркальца. Что это было именно зерцальце было понятно по тихой ругани.

Ася протирала прилавок, хотя он в этом не нуждался. Сема возился в глубине зала с ящиком, который не требовал ни переноски, ни возни. Хоня сидел на своем месте посреди прилавка, поджав лапы, и глядел на дверь.

Все мы, в общем, смотрели на дверь.

Колокольчик звякнул ровно в назначенный час, минута в минуту. Вошедший задержался на пороге. Сняв шапку, он только после этого шагнул внутрь.

Молодой человек лет двадцати шести, в добротном пальто чиновничьего сукна, застегнутом на все пуговицы. Воротничок белый, свежий, перчатки серые, в левой руке букет, обернутый от мороза бумагой и оттого похожий на огромный кулек семечек.

Держался он прямо, почти до отрепетированности. Взгляд его, обежав зал, споткнулся сначала о полки с товаром, затем о Хоню.

Кот повернул голову и проводил гостя от двери до середины зала одним ровным движением, не шевельнув корпусом. Гость посмотрел на кота, на его глаза, в которых от лампы зажглась искра, и на всякий случай слегка поклонился.

[Пришел минута в минуту, поклонился коту. Милый, я почти готова его полюбить. Почти.]

— Добрый вечер, — сказал гость. — Григорий. Я за Азалией… то есть я хотел сказать, у нас с Азалией условлено. Она предупредила, что мне можно подождать здесь.

— Можно и нужно, — сказал я, выходя навстречу. — На улице не май. Она сейчас спустится.

Сверху, как по заказу, донесся грохот чего-то легкого, но многочисленного, вроде рассыпанной шкатулки с драгоценностями, и приглушенное «ой». Григорий поднял глаза к потолку.

— Собирается, — пояснил я. — Проходите, присаживайтесь.

Он присел на стул для посетителей, положив букет на колени, как папку с докладом. И тут из глубины зала вышел Сема.

Надо было знать Сему, чтобы оценить, что это был за выход. Обычный Сема, при всех своих двух метрах, умудряется визуально занимать мало места, что обеспечивалось в первую очередь его дружелюбным по большей части настроем и улыбкой.

Но этот Сема шел прямо, развернув плечи во всю ширину, набычившись, и каждая половица под ним проседала с медленным, значительным скрипом. Лавка ему явно аккомпанировала. Подойдя, он навис над сидящим гостем так, что тот буквально оказался в тени.

— Григорий, значит, — сказал Сема голосом на пол-октавы ниже собственного.

— Григорий, — подтвердил гость и привстал было, но привставать было некуда: сверху был Сема.

— Сиди. — Сема упер кулаки в бока. — Разговор у меня к тебе короткий. Азалия нам рассказывала, что ты на ее экскурсии ходишь. На все подряд. Слушаешь про историю.

— Хожу, — осторожно согласился Григорий. — Слушаю.

— Про историю слушаешь, — с нажимом повторил Сема. — Вот и ответь мне: какие у тебя планы на нашу Азалию? Потому что если у тебя, кроме истории, есть какие-то другие намерения, то выйдет, что ты ей соврал. А я очень не люблю, когда врут. Очень.

Последнее «очень» Сема произнес, наклонившись еще ниже, и Григорий вжался в спинку стула вместе с букетом.

— Никаких других намерений, — заверил он быстро. — Только лекции. Только история. Исключительно.

— Исключительно, — повторил Сема и с полминуты изучал его лицо с расстояния в две ладони. Потом выпрямился, кивнул каким-то своим мыслям и удалился в другую часть зала.

Григорий вытащил из кармана платок и промокнул лоб. Пальто на нем было застегнуто по-прежнему на все пуговицы, и в натопленном зале это начинало сказываться. Ну, или, может быть, пот выступил еще по каким-то причинам. Не знаю даже.

Тут подошел я, и по контрасту с Семой мой приход, вероятно, показался ему явлением ангела.

— Вы уж простите, у нас тут по-семейному, — сказал я самым светским тоном, придвигая себе второй стул. — Петр Алексеевич, хозяин этой