Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

Григорий проводил ее взглядом до последней ступеньки и сглотнул так, что дернулся воротничок.

— Колдунья, — пояснил я. — Работает у меня. Они с Азалией очень хорошо дружат.

— Очень… — Григорий поискал слово, — очень удобно, наверное. В хозяйстве.

— Не то слово.

Колокольчик над дверью звякнул снова, на этот раз по делу: с улицы, вместе с облаком снега, вошла Варя. С порога она охватила взглядом мизансцену: мы с напряженным молодым человеком сидели на стульях друг напротив друга, а из второго выглядывал Сема, которому было любопытно, но которому по образу было не положено любопытствовать.

О визите Григория она знала, я ей рассказал, и сегодня она приехала именно в этот час явно не просто так.

— Добрый вечер, — сказала она, вешая шубу на крючок. — Я не помешала?

— Никоим образом. — Я поднялся ей навстречу. — Варя, это Григорий, знакомый Азалии. Ждет ее в театр. Григорий, это Варвара Дмитриевна Ростовцева.

— Очень приятно. — Григорий вскочил и поклонился, явно радуясь появлению нового человека, при котором, по его расчетам, ему станет полегче.

Расчет его не оправдался в первую же минуту.

— Театр — это прекрасно, — кивнула Варя, усаживаясь на мое место. — А скажите, Григорий, как вы относитесь к скульптуре?

— К скульптуре? — Григорий, уже наученный этим вечером, ответил осторожно: — Положительно.

— К какой школе вы более расположены? Грозовский реализм, столичная стилизация, южная экспрессия?

Григорий посмотрел на меня. Я глядел на Варю с живейшим интересом, всем видом показывая, что вопрос законный и давно назревший.

— Я, пожалуй… — Он взвесил слова с канцелярской осторожностью. — Пожалуй, реализм. Он реалистичнее.

— Любопытно. — Варя чуть наклонила голову, разглядывая его с фирменным прищуром. — А как вы в таком случае оцениваете Самойлова? Его поздний период многие считают отходом от реализма в сторону как раз стилизации. Линия спорная.

— Самойлов… — Григорий промокнул лоб платком, уже не скрываясь. — Самойлов, безусловно, крупная фигура. Но поздний период, вы правы, спорный. Очень спорный период.

— А Елисеев? Его механические животные: это, по-вашему, скульптура или уже артефакторика? Вопрос, между прочим, принципиальный, о него ломают копья.

— Механические животные… — Григорий покосился на Хоню. Хоня смотрел на него в упор. — Я полагаю… и то и другое? В известном смысле?

— Что же, — Варя медленно, веско кивнула: соискателя решено было пощадить. — Что ж. Позиция обтекаемая, но хотя бы честная.

Григорий обмяк на стуле. Платок он больше не убирал, держал в кулаке наготове. Букет на его коленях за этот вечер потерял всякую парадность и выглядел так, будто вместе с хозяином прошел досмотр на въезде в город.

Тут наверху хлопнула дверь, и по лестнице простучали быстрые шаги. Азалия спустилась в зал, и на лестнице ей навстречу повернулись все головы разом, включая Хонину.

Она была в синем платье с воротником и по случаю вечера явно приложила усилия: пучок ее сегодня почти держался, из него выбилось от силы две пряди, а на плечах лежала пуховая шаль. Очки, разумеется, сидели на лбу, будто они уже были частью прически.

Григорий поднялся со стула так, будто под ним распрямилась пружина. Букет он держал перед собой обеими руками, и лицо у него сделалось такое, что все вопросы этого вечера, включая варин про Елисеева, можно было считать закрытыми.

Никаким расчетом такое лицо не делается, ведь расчет следит за собой. А Григорий забыл и про букет в руках, и про нас всех, и стоял, глядя на лестницу, приоткрыв рот на первом слоге ее имени.

— Азалия, — сказал он и запнулся. — Вы… Добрый вечер.

— Добрый вечер! — Она просияла и заторопилась вниз, придерживая шаль. — Я долго, да? Я долго. Простите. Я, когда одеваюсь, всегда что-нибудь вспоминаю, а когда вспоминаю, надо же записать… Ой, вы уже познакомились! Как хорошо!

— Познакомились, — подтвердил я, поднимаясь. — И славно поговорили.

Пора было закрывать представление. Я подошел к Григорию и положил руку ему на плечо: плечо под моей ладонью было каменное от напряжения, накопленного за эти пятнадцать минут.

— Григорий. Пока Азалия одевается… одевает пальто, — поправился я, поймав ее удивленный взгляд, — два слова напоследок. Вы на нас не обижайтесь. И не пугайтесь, ради всего: пугать вас никто не хотел, ни Семен, ни я, ни половицы. — Половица под моей ногой в этом месте издала короткий невинный скрип, и я переждал его, не моргнув. — Вы человек взрослый и, думаю, сами уже кое-что поняли. Азалия у нас, скажем так, немного не от мира сего. Это не недостаток, это просто данность: полголовы у нее всегда занято историческими фактами. Такого человека легко обмануть. К такому человеку легко втереться в доверие. И мы, все, кто тут живет, за нее в некотором роде в ответе: не по бумагам, по совести. Вот и хотели поглядеть, что вы за человек, пока не поздно. Боялись, честно скажу, как бы не аферист или чего еще хуже.

Григорий слушал молча, и по мере моих слов плечо под ладонью понемногу отпускало.

— Но теперь вижу: не аферист, — сказал я. — У афериста легенда отскакивала бы от зубов, и про обжиг он бы справочник вызубрил. А вы, скажем так, плавали честно. Так что мешать вам никто не будет. Идите в театр, и хорошего вам вечера. Еще раз извиняюсь и удачи. Она вам понадобится: с ней, — я кивнул на Азалию, — не соскучишься.

— Спасибо, — сказал Григорий. Он выдохнул, длинно, всей грудью, и разом стал на пару лет моложе и на полголовы выше. — Спасибо, Петр Алексеевич. Я… — Он оглянулся на Азалию, которая у вешалки сражалась с рукавом пальто, не умолкая при этом ни на секунду, и понизил голос: — Я вам честно скажу. Про обжиг я действительно ничего не запоминаю. Стараюсь, но не запоминаю: она рассказывает, а я слушаю, как она рассказывает, и все, потому что просто любуюсь. Но я научусь. Справочник, вы правы, есть такой, я уже приценивался.

— Вот это правильно, — серьезно сказал я. — С двойным клеймом корчагу выучите первой. Она спросит.

Ася тем временем отвоевала у пальто азалин второй рукав, Сема вынес откуда-то из-за прилавка и молча вручил