Загранкомандировка - Дмитрий Штиль

class="p1">Романчук посмотрел на мое лицо, скрытое балаклавой. Взгляд в глаза все расставил на свои места, он узнал меня. Петро не колебался. Он мгновенно оценил ситуацию, схватил со стола шифрблокноты и кейс, одним движением выбил оконную раму прикладом своего «Кольта» и исчез в темноте заднего двора.

Начался бой. В коридоре вспыхнул свет. Я увидел «Кота», который сдерживал тех, кто пытался ворваться через главный вход. Но я стоял в центре комнаты, подставившись под огонь из бокового прохода.

Я увидел вспышки выстрелов раньше, чем услышал их звук. Первый удар пришелся в правое плечо, разворачивая меня. Второй — в область печени, ниже бронеплиты. Ощущение было таким, будто меня переехал грузовик. Я рухнул на колени, а затем завалился на бок, прямо рядом с неподвижным Пашковым.

Грохот боя снаружи нарастал. Подгруппа обеспечения «Вымпела» заливала казармы свинцом, пытаясь подавить проснувшуюся охрану. Но я лежал на холодном бетоне, чувствуя, как тепло моей крови быстро пропитывает одежду и растекается под телом. Сознание работало фрагментарно. Я смотрел на лицо Пашкова. Мой боевой товарищ. Мой друг. Я был так уверен в себе, в своей способности переиграть судьбу, что в итоге уничтожил всё. Я повторил ошибку прошлой жизни. Тогда я просто погиб сам. Теперь я прихватил с собой Пашкова и, скорее всего, всю группу, которая сейчас пыталась нас спасти.

Сознание погасло.

Глава 12

«Четыре минуты»

Мозг выплывал из темноты медленно, рывками.

Первым вернулся слух — рев авиационных турбин и металлический лязг. Пол подо мной мелко и часто вибрировал. Эту специфическую дрожь дюралюминиевой палубы ни с чем не спутать — мы шли на Ми-8. Вертолет трясло в воздушных ямах над горными хребтами.

Затем включилось обоняние. В тесном пространстве грузовой кабины гулял тяжелый коктейль из запахов сгоревшего керосина, пороховой гари, спирта и крови.

Я попытался открыть глаза. Тусклый красный свет дежурных плафонов больно ударил по зрачкам. Правый бок и плечо горели так, словно под кожу зашили раскаленные угли. Работал промедол. Кто-то щедро вкатил мне лошадиную дозу наркотика прямо через одежду, чтобы я не умер от болевого шока при транспортировке.

Я попытался подтянуть руку к лицу, чтобы стереть заливающую глаза влагу. Движение вышло коротким. Что-то жестко рвануло запястья вниз, металл больно впился в кожу. Я скосил глаза. Мои руки были стянуты за спиной милицейскими наручниками, а соединительная цепь пропущена через грузовое швартовочное кольцо в полу вертолета.

Мозг пробился сквозь наркотический дурман, фиксируя реальность. Наручники. Эвакуационный борт.

Я повернул голову влево, преодолевая тошноту от потери крови. На откидном десантном сиденье, пристегнутый ремнями, полулежал «Кот». Его маскхалат был изорван и пропитан кровью на бедре и животе. Над ним, упираясь коленями в трясущийся пол, работал фельдшер спасательной команды. В тусклом красном свете было видно, как медик мрачно матерится сквозь зубы, пытаясь зафиксировать иглу капельницы в вене раненого бойца. Пластиковый пакет с физраствором раскачивался на крючке под потолком.

Справа от меня, привалившись спиной к переборке, сидел Пашков.

Его автомат лежал на коленях, руки безвольно свисали вниз. С головы капитана сняли шлем. Вся верхняя часть черепа была плотно стянута бинтами. Сквозь марлю уже проступило темное, влажное пятно.

Вертолет резко вильнул, уходя от очередного восходящего потока. Пашков открыл глаза и медленно повернул голову в мою сторону.

Наши взгляды встретились.

Я ждал ненависти. Ждал ярости, презрения, безмолвного вопроса «За что?». Но в глазах бойца «Вымпела» была только пустота, отчуждение. Между нами легла пропасть, которую невозможно было заполнить никакими объяснениями про геополитику, внедренных агентов и спасение мира. Для него реальность была предельно простой: я предал.

Жажда ударила внезапно. Кровопотеря высушила слизистую.

— Пить… — слово вырвалось помимо воли, превратившись в хрип.

Пашков продолжал смотреть на меня. Секунду ничего не происходило. Затем сработал рефлекс русского солдата — не отказывать раненому в глотке воды, даже если это пленный душман или предатель.

Капитан медленно, морщась от боли в голове, отстегнул от пояса флягу. Отвинтил пробку. Он не стал наклоняться ко мне. Просто протянул руку с флягой, держа ее за горлышко.

Из-за наручников я не мог взять ее сам. Мне пришлось нелепо извернуться, приподнимаясь на локте и вытягивая шею, как побитой собаке. Пашков чуть наклонил флягу. Теплая, отдающая алюминием вода полилась мне в рот, часть потекла по подбородку, заливая воротник.

Я сделал три судорожных глотка.

Пашков резко убрал руку, закрутил пробку и отвернулся. До самой посадки он больше не повернет ко мне головы.

Я рухнул обратно на ребристый пол. Вода принесла минутное облегчение, но затем промедол снова начал затягивать сознание в воронку. Я отключился.

Глава 13

«Две папки»

Через два дня я был в московском военном госпитале. Дверь одиночной палаты открылась без стука. В палату вошел Юрий Серов. Мы не виделись с момента моего отлета в Кабул. Подполковник по-дружески, но сдержанно меня поприветствовал.

— Хирурги хорошо поработали, — произнес Серов, окинув взглядом систему трубок и повязок на моем теле. — Жить будешь. А вот где и как — это предстоит решить.

— Группа? — я задал единственный вопрос, который имел значение.

— Вышли. Все. «Кот» тяжелый, но стабилен. Остальные отделались царапинами и контузиями, — ровным тоном ответил Юрий. — Генерал Одинцов не просто так носит свои звезды. Он просчитал тебя. Когда дежурный доложил о перегоревшем предохранителе на вилле, Представитель все понял и не стал ждать утреннего доклада. Он поднял звено Ми-24 и запросил пару штурмовиков поддержки. Су-25 висели в зоне ожидания над нашей территорией, у самой «ленточки», готовые накрыть вас огнем с кабрирования, не входя в зону ПВО Пакистана.

Я молчал. Генерал подстраховал.

— Когда вы сорвали тихую фазу и лагерь проснулся, — продолжил Серов, — «грачи» отработали по периметру. Смешали казармы и вышки с камнями. Только поэтому вас не перебили в первые три минуты огневого контакта.

— Пашков?

Серов посмотрел мне в глаза.

— А вот тут начинается самое интересное. Ты едва не проломил командиру штурмовой группы голову. На полном ходу впечатал его в стальной стеллаж. Но ты не учел сибирскую породу. Пашков пришел в себя, когда в коридоре уже шла стрельба. У него тяжелейшее сотрясение. Любой другой лежал бы в коме. Он увидел, что ты лежишь прошитый пулями, увидел, что группы рядом нет. Знаешь, что он сделал?

Я отрицательно качнул головой.

— Он взвалил тебя на горб. И с отбитой головой,