Начало пути - Игорь Алмазов

Через день-два оболочка сама её вытолкнет с отёком. Они почти всегда выходят сами, ежели глаз держать в покое. А ежели полезем ланцетом на качающейся палубе, то дырка в оболочке останется навсегда, через неё пойдёт нагноение — и глаза не будет.

Соврал я наполовину. Ободок сам не уйдёт: его придётся снимать, и снимать чисто. Но не здесь и не сегодня.

— А ежели не выйдет?

— Тогда поглядим через два дня и станем думать при Иване Ивановиче. Он к тому времени воротится.

Он отошёл к переборке и потёр подбородок.

— Покой, стало быть, — сказал он. — А как вы его держать станете, покой этот?

— Повязкой. На оба глаза.

— На оба⁈

— На оба, — подтвердил я. — Глаза ходят вместе. Он здоровым поведёт — больной пойдёт следом, и всякий раз это будет проворачивать крупинку в оболочке. Один глаз завяжешь, толку не будет.

И вот тут он возразил мне по существу, и возражение было сильным.

— Андрей Ильич. — Скородумов заговорил тише и жёстче, — вы понимаете, что делаете? Мы через месяц без дня уходим. Всякие руки на счету, некомплект в тридцать душ, как мне Евдокимов сказал. А вы здорового мужика на два дня совсем выключаете. С завязанными глазами он не то что тали тянуть, он до гальюна сам не дойдёт. И спросят с нас, отчего у нас человек лежит, когда мог бы работать одним глазом.

Ответ у меня был готов, и я ответил в его же счёте, потому что одной медициной тут ничего не решить.

— Спросят непременно. Тогда посчитайте со мной, Владимир Гаврилович. Два дня работы одного матроса — это два дня. А матрос, ослепший на один глаз, списывается на берег, и вы теряете его на два года вместе со всей его выслугой. И взамен вам никого не дадут, потому что мы уже будем в море.

Он молчал.

— И ещё одно. — Я подошёл ближе и договорил вполголоса, чтобы Исаков не слышал. — Иван Иванович на берегу. Ежели мы с вами сейчас проткнём ему глаз, отвечать придётся перед ним, и сказать будет нечего. А ежели мы обождём два дня и глаз уцелеет, то нам с вами скажут спасибо. Осторожность оправдать можно всегда. Дырку в оболочке нельзя.

Скородумов долго смотрел на меня.

— Ловко считаете, — сказал он наконец.

— Так вы согласны?

— Я не согласен. — Он взял с полки полотно и стал отмерять на повязку. — Я уступаю и подчиняюсь. Это, господин подлекарь, разные вещи.

Повязку мы накладывали вдвоём, и он накладывал её ловчее меня.

Исакова мы уложили в тёмный угол, а Прошке велели кормить его с рук и водить, куда потребуется.

Уже когда мы всё прибрали и мыли руки моим раствором, Скородумов вдруг спросил, не поворачиваясь.

— Про косой свет вы где вычитали?

Я подставил ладони под воду и ответил, что где-то читал у немцев, а где именно, не упомню, потому как книг перечёл много.

— У немцев, — повторил Скородумов.

Больше он ничего не сказал.

* * *

К вечеру за мной прислали из кают-компании.

— Господина подлекаря просят вниз, — доложил вестовой. — У гардемарина Лутковского палец нарывает, а лекаря нету.

Кают-компания на шлюпе, вспомнил я, — это общая офицерская каюта в корме, столовая и гостиная разом, единственное место на корабле, где господа офицеры сидят у себя, а не по службе. Подлекарю там делать нечего, и зовут его туда ровно тогда, когда он зачем-нибудь нужен.

Я взял свой ящичек и пошёл.

За длинным столом сидели четверо, пятый стоял. В нос мне ударило табаком, свечным салом и чаем. На столе лежали карты, стояли стаканы, и посреди всего этого валялась раскрытая книга корешком вверх.

— А, Вершинин! — Литке вскочил первым. — Заходите, заходите. Вот, извольте видеть нашего мученика.

Мученик сидел на конце скамьи и держал руку на весу.

Феопемпту Лутковскому было лет четырнадцать. Он изо всех сил старался, чтобы это было незаметно. Ещё от двери я разглядел указательный палец правой руки: распухший до половины и багровый у ногтя.

— Ваше благородие, дозвольте руку.

Я взял его пальцы в свои. Кожа горячая, под ногтем сильное напряжение, ноготь синеет с краю. Мальчишка дёрнулся, но не пикнул.

— Занозили?

— Третьего дня, — сказал он сквозь зубы. — Тросом ободрал, а после под ноготь щепку загнал. Выковырял сам иглой.

— Иглу калили?

— Чего? — Он моргнул. — Нет.

— Вот оттого и нарывает.

За столом хмыкнули.

— Слыхал, Феопемпт? — Крупный офицер, сидевший ближе всех к окну, оторвался от книги и поглядел поверх страницы. — Иглу калить надобно. Век живи.

Этого лейтенанта я уже видел мельком на палубе, а вблизи разглядел впервые. Крупный, лет тридцати, с добродушным сонным лицом. Двигался он неохотно и говорил медленно.

— Муравьёв Матвей Иванович, — представился он, не вставая. — Режьте его, Вершинин, режьте. Он второй день ноет, а нам слушать.

— Я не ною! — вскинулся гардемарин.

— Ноешь, брат. Молча, но всем видно.

За столом смеялись легко и необидно, и мне сразу стало понятнее, как тут всё устроено.

— Резать буду, — сказал я. — Иначе оно само прорвётся ночью, и хуже. Больно будет коротко, ваше благородие. Терпеть придётся молча, тут дам полно.

Мальчишка вспыхнул. Дам не было ни одной, и он это понял через секунду, а секунды мне хватило.

Я разложил своё на краю стола. Ланцет, обмытый раствором. Корпия. Плошка. Свеча.

— Фёдор Петрович, свечу подержите.

— С радостью! — Мичман подскочил и встал так близко, что я его отодвинул локтем.

Пока я работал, за столом разговаривали.

— Вершинин, а правду сказывают, вы конопатчика от списания отбили? — спросил Муравьёв, вернувшись к своей книге.

— Правда, ваше благородие. Иван Иванович сам его оставил, я только глядел вместе с ним.

— Скромничает, — вставил Литке. — А ногу Фёдорову он через рубаху…

— Ваше благородие, извольте не под руку, — попросил я. — Мне сейчас руку держать.

Литке хватило ненадолго.

Нарыв я вскрыл коротким разрезом сбоку от ногтя, и гной пошёл сразу и обильно. Феопемпт задержал дыхание и не издал ни звука — только побледнел до синевы, и я про себя поставил ему за это высший балл.

— Всё, ваше благородие. Худшее позади.

— И это всё? — недоверчиво спросил он.

— Всё. Промою и завяжу. Два дня руку беречь, повязку менять у меня. И воду грязную не пускать под неё.

— А палец сгибаться будет?

— Будет. Ежели бы вы ещё двое суток погеройствовали, я бы вам этого не обещал.

Вот тут-то в разговор и вступил тот, кого я до сих пор только слушал.

Он сидел с торца, немолодой уже лейтенант с приятным открытым лицом и ровным пробором. Всё