Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Он умер в феврале, во сне. Радован назвал сына Витольдом в июне.

* * *

С Беатрис у нас всё вышло не так, как в песнях.

Она за то лето не сказала мне ни одного слова о чувствах, и я ей тоже. Мы просто работали рядом. Она приносила дичь на сотню человек, ходила по границе с дрожником, вытаскивала меня из леса, стояла у сарая, скрестив руки, когда меня привозили полумёртвым, и смотрела так, что я потом два дня не мог смотреть ей в глаза.

В ночь после свадьбы, когда гости разбрелись и во дворе догорали костры, я вышел на крыльцо и застал её там.

Она сидела на верхней ступеньке, в наброшенном тулупе, и глядела на угли.

Я сел рядом.

Долго мы молчали.

— Всё, — сказала она наконец. — Теперь ты барон.

— Угу.

— Баронам полагается жена из хорошего дома. С приданым и с гербом.

— Кто это сказал?

— Все говорят.

— Все говорили, что на моём участке ничего не вырастет, — сказал я.

Беатрис фыркнула.

Потом ещё помолчала.

— Я не умею вести дом, Войцех, — сказала она глухо, глядя в угли. — Я умею стрелять и свежевать. Я в платье последний раз ходила в двенадцать лет. Я не знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах.

— А я знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах?

— Ты научился.

— И ты научишься. Или не научишься, и мы будем принимать их вдвоём: ты с луком, я с лопатой. Тоже вариант.

Она наконец повернула ко мне лицо.

— Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?

— Понимаю, — сказал я. — Только я тебя за язык не тянул, ты сама начала. Я эту тему два года обходил стороной, потому что был должен банку две с половиной тысячи и жил в амбаре.

— Дурак ты, — сказала Беатрис.

И положила голову мне на плечо.

Больше в ту ночь мы ничего друг другу не сказали.

Обвенчались мы весной, после посевной. Мать плакала опять, Элиза несла цветы, а Корнепий, которого я на всякий случай попросил в тот день не показываться, всё равно вылез из-под земли посреди двора и распугал половину гостей.

* * *

Последний раз в том году я выехал в поле в конце ноября.

Выпал первый снег, ровный и тонкий, и мои четыреста двенадцать десятин лежали под ним белые и спокойные. Урожай был снят весь, до последней коробочки. В амбарах стояло столько муки, что Радован в своих ведомостях перешёл со счёта на пуды, а с пудов на возы.

Я доехал до дальнего клина, того самого, который оставил под пар, слез с лошади и прошёл немного пешком, проваливаясь по щиколотку.

В кармане у меня лежала горсть семян.

Не мучника. Их я вёз в другое место и по другому поводу. Это были семена того самого реликта, которого я вывел за лето: тучница с крупным маслянистым зерном, которую я собирался вести дальше, к весне, к следующей культуре, к тому, что будет после хлеба.

Потому что хлеб мы, считай, сделали. Не до конца, не везде, не навсегда. Но империя этой зимой не умирала с голоду впервые за восемь лет, и в столичных лавках снова стояла мука, и на фронте солдат получал свои свой брусок в подсумке и знал, что завтра получит ещё.

А после хлеба людям нужно масло. Потом мясо. Потом молоко. Потом сад.

Я присел на корточки и разгрёб снег ладонью.

Земля под ним была тёплая. Не в смысле градусов, а в том смысле, в каком тёплой бывает живая земля. Взор Фермера показал мне её честно, без округлений.

/Поле № 12. Уровень живки: 4,1%./

/Состояние: восстанавливается. Прогноз на весну: пригодна к возделыванию без ограничений./

Четыре процента.

Полтора года назад я стоял на своей глине с половинкой картофелины в руке и видел ноль целых семь десятых, и это был лучший показатель на всём участке.

Я выкопал пальцем ямку, положил в неё одно семечко и присыпал землёй. Прижал сверху ладонью, как прижимал тысячу раз до этого.

Оно всё равно не взойдёт до весны, я это знал. Просто мне так было надо.

Потом поднялся, отряхнул колени и оглянулся.

За спиной, версты за две, дымила Преславица. Над крышами стоял ровный столб дыма из кузницы. По дороге ползла телега, и на телеге кто-то пел, и голос доносило до самого поля. В усадьбе меня ждали мать, сестра, Радован со своей Ядвигой, Ванда с котлами и рыжая охотница, которая, если её не остановить, к ужину непременно притащит очередного кабана.

Я вспомнил самое начало. Первую ночь на этой земле, когда у меня не было ничего, кроме лопаты и участка, который все считали проклятым.

А потом сел на лошадь и поехал домой.

Работы на весну было много.

Елена Кисель

Судьба за плечами

От ранней юности я жребий мой познал,

Из урны роковой – погибельный, несчастный,

И взором трепетным и смутным пробегал

Судьбы моей скрижаль!..

В.Ф. Раевск ий

Вот все и кончилось.

Серебристый тополь неспешно роняет листья на плечи.

Вода в Амсанкте странно черная – словно гладь покрывала Нюкты-ночи, словно кусочек той темноты, что таится за плечами: отвернись, шагни с десяток раз, и будет тебе вечный мрак. Пройди ущельем Тэнара еще пять-шесть стадий, протиснись через расселину, распихав бесплотные тени, которые стекаются сюда со всей округи, – и увидишь пристань, а возле нее – лодку, которая выглядит так, будто вот-вот утонет. Два глаза по краям носа – не глаза, а провалы глазниц. Осмелишься шагнуть в судно – и старик, у которого, кажется, нет сил, чтобы толкнуться веслами, в два счета перебросит через ледяные черные воды Стикса. От пристани недалеко до золотых врат на алмазных столпах – а там уж ты предстанешь перед шестью горящими глазами Цербера. Три разверстые пасти поприветствуют оглушительным рычанием, лениво дохнет огнем дракон вместо хвоста – грозное требование медовых лепешек, которые так любит страж ворот. И если не испугаешься и лепешки при тебе – вскоре, пробираясь в толпе теней, сможешь пройти по полям асфодел я . Не смутишься видом чудовищ, мук, не свернешь с мощенной белыми плитами дороги – и, озаренный отблесками огненной реки, перед тобой встанет дворец Владыки подземного мира – Аида