"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

читать. Разные… истории. И газету принесли. «Земля и воля». Обсуждали… как-то мне предложили в другой кружок пойти. Который, ну… не для всех.

Для избранных. А какому человеку в здравом уме и при нормальном самолюбии не хочется считать себя избранным?

— Там тоже читали. Обсуждали. И потом в университет носили ещё… распространять. Писать предложили тоже. Но у меня не очень получались сочинения, и я отказался.

— А те, кто согласился, на каторгу пошли! — заявила Светлана с возмущением.

— Нам… так… ну… предложили пойти… выступить… с протестом. В университете. Жёстко заявить свою позицию. Высказаться. Против, — он смутился и даже сейчас вспотел.

Вот какой из парня революционер?

— И ты пошёл?

— Мы должны были все… мы встали. И лица измазали краской. Красной. Как… ну…

— Кровью?

— Да, — выдохнул он с облегчением. — Нечипоренко, профессор наш, уговаривал разойтись. А я ему заявил, что я за народ. И остальные тоже. Мы призывали других присоединиться. Заявить. Вот… что это кровь народа. Вот.

— И закончилось тем, что полицию вызвали?

— Да… там… однокурсник наш, который этот кружок создал, он… призывал… сопротивляться. Камнями бросать. Палки… и револьвер тоже принёс. Давал.

— И как?

— Лопатин взял. А я… ну я не очень умею стрелять.

Он неловко пожал плечами. Он вовсе был каким-то растерянным и несуразным.

— И вас повязали?

— В каком смысле? — он удивлённо хлопает ресницами.

— Жандармы, — повторяю. — Арестовали?

— Д-да… Лопатин выстрелил ещё. Правда, ни в кого не попал, но всех, кто участвовал, задержали, да.

Ещё бы. Красная краска — отличный вариант отделить излишне идейных от всех прочих студентов.

— И что потом?

— Д-допрашивали. Ещё отчислили. Сразу. Вот… грозили, что посадят, но потом отпустили. Меня. И других вот… а Лопатина на каторгу сослали. И ещё трёх. Как будто бы он покушение на государя планировал. Но мы не планировали! Мы… так… просто.

И этак.

Ну-ну.

— Уверена, что здесь не обошлось без провокаторов! — воскликнула Светлана. — Их буквально подтолкнули к преступлению!

Не без того. Но если человек берет револьвер с готовностью в кого-то шмальнуть, то это и о человеке многое говорит.

— Всем известно, сколь бесчестные методы использует Охранка[104]!

Снова киваем, уже с Метелькой.

— Симеону повезло. В застенках он встретился с товарищем Светлым, и тот помог ему обрести свободу. А заодно взял под опеку.

Повезло так повезло.

Прям чудо почти.

Так бы вернулся восвояси, к папеньке. Тот бы на радостях вожжами прошёлся по мягкому месту, потому как в народе революционеров-то не больно жалуют, да и надежды загубленные с деньгами потраченными требовали бы выхода. Но потом, глядишь, отошёл бы и приставил бы отпрыска к делу.

Хозяйство б навесил.

Жену. Ну, чтоб вовсе места дурным идеям не осталось. Так бы и жил себе Симеон тихо да спокойно. А не это вот всё.

— И что ты тут делаешь?

— Я? Помогаю в лаборатории. Я всё-таки медик. И химию знаю неплохо.

— Бомбы ваяешь?

Щеки вспыхивают, а Светлана бледнеет. Угадал я, что ли? Нет, действительно?

— Н-нет. Мы не делаем бомбы… мы… занимаемся исследованиями. Прогрессивными… но… извините. Я не имею права.

Опять киваем, как два болванчика.

А лаборатория, надо полагать, в подвале находится? Вот что-то мне другой подвал вспоминается. Прям аж до того, что аппетит отбивает. Но выдыхаю и дожёвываю расстегай.

— Ладно, — говорю. — Удачи, если так-то. А нам пора.

— Вы ведь придёте ещё? — спрашивает Светлана. — Вы… конечно… не совсем согласны с нашими идеями. Но я верю, что сумею вас переубедить! Если вы позволите…

Позволим.

Отчего ж не позволить. Надо ж как-то до подвала добраться.

Глава 10

Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены… Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение.[105]

Устав революционера

Звук фабричного гудка отзывается вибрацией в костях. И я тихо матерюсь, переворачиваясь на живот.

— Пьяные, — старушечий голос звенит от возмущения. — Шлялись где-то. Пили, а теперь вот маются.

Она громко шаркала и кряхтела, потом кашляла, сморкалась и всем видом своим выражала презрение. Плевать. Я слишком устал. И Метелька тоже. Мы и ели-то молча. И шли также. И добравшись до фабрики, вдохнули спёртый сладкий воздух.

На проходной было пусто. Выходит, что рано мы припёрлись, похоже, что раньше обычного. И может, не стоило бы вовсе приходить, после того, что вчера слышал. Но… во-первых, подозрительно будет. А во-вторых, что-то прямо тянет поглядеть, чего господа революционеры удумали.

— Сегодня переезжаем к Таньке, — сказал я, глянув на сгорбленного Метельку. — Извини.

— За что?

— За то, что втянул.

— Да не, нормально, — от потёр шею. — Думаешь, на деревне веселей? То же самое, только…

Он махнул рукой, а потом спросил:

— Но ведь на самом деле оно получается несправедливо, а? Одни себя гробят, другие — богатеют. Как она говорит…

— Понравилась?

— А то тебе нет.

Тоже понравилась. Не мне, но телу. Хотя оно в том возрасте, что почти любое тело иного пола, если оно в более-менее вменяемом состоянии, само по себе симпатию вызывает.

— Не в ней дело, — Метелька шёл, нехотя переставляя ноги. — А в этом всём… ну неправильно оно!

— Неправильно, — соглашаюсь.

— Тогда почему… ну… почему ты… ты ж их не любишь!

— Ещё как.

— Но если они правы?

— Так мало быть правым, — вот не утренний это разговор, тем более когда это утро понедельника. — Я не против их в целом-то…

Опасное слово обходим стороной. И без того понятно.

— Скорее… помнишь тот вагон? В поезде? И мертвяков? И тех, кто нападал? Они ведь тоже за идею. Ради идеи. Это, скажешь, правильно?

Метелька дёрнул головой.

— Солдаты, которые погибли, они ж тоже люди. И ладно бы только офицеров, хотя и офицеры далеко не все богатые да знатные. Наоборот, богатых там хорошо, если один из дюжины, и то тех семья на теплое местечко пристроить норовит. Но ладно, бог с ними, с офицерами. Но ведь солдаты-то в чём виноваты? Они ж просто приказ исполняли. Обычный. Ехали.