"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

Посреди этой фразы черные глаза Кхарна застекленели, как будто его душа покинула свое вместилище.

– Война затрагивает всех нас.

Где-то вдалеке забурлил фонтан.

Вечный не шелохнулся, – казалось, он даже не дышит. В терпении он мог посоперничать со статуей. Неудивительно, ведь даже статуи в нашем некрополе под Обителью Дьявола были моложе его. Не стоило удивляться тому, что Кима и его компанию заставляли так долго ждать.

Для Кхарна это было вовсе не время.

– Когда-то, – произнес он наконец собственными губами; его грудь вздымалась и опадала. – Когда-то это было так. Когда-то у человечества была лишь одна шея и оно отбивалось ото всех рук, что пытались его задушить. Теперь все иначе. Сьельсины могут разорять и убивать сколько вздумается и все равно не уничтожат человечества. Эта буря пройдет, как и все прочие.

Вспомнив его прежние цитаты, я набрался смелости и обратился к нему, как к самому Диту:

– «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет»[49].

– Марло, если вы на самом деле читали Данте, – произнес Кхарн с помощью дронов, – то должны знать, что в последнем круге ада царит лютый холод.

Он уставился во тьму, на нечто невидимое мне. Я гадал, что он там видит и какими глазами. Я вспомнил его СОПов, свет, который пронизывал их мертвые обвисшие лица. У меня не было сомнений, что Кхарн Сагара способен заглянуть в любой уголок этой жуткой планеты. От самых высоких вершин до глубочайших ледяных пещер, до глубин подземного моря, ни один дюйм земли, ни один атом не ускользал от его всевидящего ока. Я не понимал, как его разум выдерживал такое напряжение, но тогда я еще не видел керамических имплантатов под его ушами и всклокоченными волосами.

– Значит, вы мне не поможете?

– Я торгую со сьельсинами уже пятьсот стандартных лет. С Отиоло, Хасурумном и Дораяикой, – сказал Кхарн. – Не вижу причин ради вашего императора ставить под угрозу эти соглашения.

– Пятьсот лет… это же до первого контакта, – удивленно моргнул я.

Я имел в виду битву у Крессгарда в 15792 году по имперскому летоисчислению, когда сьельсины напали на приграничный форт в Вуали Маринуса. Страшные вести о потере колонии мигом облетели всю Империю; на всех планетах храмовые жрецы разводили костры, повторяя судьбоносные слова: «Мы не одни».

Я слишком далеко зашел, чтобы вот так сдаться, и потому шагнул вперед, наступив на нижнюю ступень помоста Кхарна.

– Неужели все жертвы ничего для вас не значат?

– Именно так, – впервые без промедления ответил Кхарн. – Когда вы видите жизни стольких людей, сколько вижу я, то понимаете, как мало они сто́ят.

– Тогда почему вы так держитесь за свою? – спросил я. – Или для вас лишь чужие жизни лишены смысла?

Губы Кхарна растянулись в подобие едкой улыбки.

– Чем лучше вы узнаёте других людей, тем лучше понимаете, что они сами считают свои жизни бессмысленными. Почему я должен ценить тех, кто сам себя не ценит?..

На это у меня ответа не было. Я лишь почувствовал вспышку праведного гнева.

– Лорд Марло, тело – самый дешевый ресурс в людской вселенной. Его легче потратить, чем золото.

– Не верю.

– Просто вы еще ребенок, – сказал Вечный. – Тридцать пять, так? Тридцать пять… – Он имел в виду мой возраст; наверняка слышал наш разговор с Кимом. – Я прожил в четыреста с лишним раз дольше. Ваши убеждения – пустышка.

Он поднял меч с подлокотника и, наклонившись, протянул мне навершием вперед:

– Возьмите ваш джаддианский клинок.

Мне пришлось подняться по ступенькам, чтобы принять его, и я наконец увидел Вечного вблизи. Живую легенду. От него пахло немытым телом и волосами, машинным маслом и чем-то… сладким. Миррой? Под левым ухом мерцали синие огоньки, синхронизируясь с каким-то неслышным мне сигналом. Я понял, что его грудь и ребра – искусственные. Плоть не была плотью. На шее темнели вены; казалось, Вечный снова не дышит. За него дышал некий механизм, спрятанный в грудной клетке.

– Благодарю вас, – сказал я, забирая меч.

Мне хотелось как можно скорее покинуть это место. Мне не стыдно признаться, что я боялся Сагару. На полпути вниз я обернулся, не выпуская из рук меча.

– Господин, эта война не такая, как все. Если мы не начнем переговоры, то воюющие стороны истребят друг друга.

Кхарн даже не посмотрел на меня, лишь сложил руки на бедрах, задумчиво вглядываясь в темноту:

– Можете пользоваться дворцовым гостеприимством, сколько пожелаете. Не к лицу выпроваживать такого августейшего посла сразу после прибытия. Юмэ подберет вам спальню. Юмэ!

– Да, господин.

Голем неожиданно появился из темноты, сверкая красным огоньком в глазу. Я готов был поклясться, что ворота не открывались. Он подошел ко мне, бесшумно ступая металлическими ногами. Не дожидаясь дальнейших указаний, андроид взял меня за руку и повел прочь.

Я подчинился. Груз неудачи давил на меня, было тошно. Но я не возмущался, не падал перед Вечным ниц. Августейший посол… он насмехался надо мной, и у меня не было выбора, кроме как позволить ему это. Я понадеялся на человечность самого нечеловечного человека из всех, что я знал; человека, чей образ мышления был меньше похож на мой, чем сьельсинский.

– Минутку. – Голос Кхарна был как кремень.

Голем остановился, разжав железную хватку.

– Подойдите, – сказал Кхарн.

Я повиновался, сознавая, что был пешкой в чьей-то властной игре. Меня это не заботило. Если этот человек, это существо хотело меня унизить, я ничего не мог с этим поделать. Не стал бы даже пытаться. Я зависел от него и его связей и, пускай и считал все пути закрытыми, не собирался усложнять ситуацию спорами. Я остановился у помоста, не забывая про оставшегося позади андроида. Пришел мой черед молчать. Я ждал.

– Ваш пленный сьельсин. Говорите, он баэтан?

– Да.

– Приведите его ко мне. Я его выслушаю.

Стая глаз Кхарна разлетелась, исчезнув во тьме, и одинокий Сатурн свесил голову. Должно быть, он дал какой-то бесшумный сигнал роботу, потому что тот приблизился. Прежде чем он снова взял меня за руку, я почувствовал такой же трепет и страх, что и в тот момент входил сюда. Даже потом, во дворце соларианского императора, я не испытывал подобной тревоги. Я почувствовал ход времени и вновь осознал, что передо мной был старейший из живущих на свете – возможно, старейший из всех, что когда-либо жили. Тишина, воцарившаяся вокруг его трона, впитала в себя тысячелетия. Годы застыли здесь, как янтарь, и я был в нем мухой.