Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Ага! А эти твари там всё дожгут и за корабль примутся! — зло пнул я носком песок. — Вперёд православные! — закричал я, выхватил саблю из ножен. В том корабле вся наша надежда. Захватим, Бог даст, поживём ещё, упустим, так и так смерть!

Последние пару километров мы пробежали на одном дыхании, выбившись из сил как раз на окраине городка. Стрелки, следуя команде Ананьина, стали строиться, тяжело дыша. Вперёд выдвинулись две отборные роты ощетинившись примкнутыми к фузеям штыками, следом встали гренадеры, вытянув из подсумков гранаты и сзади сомкнули ряды ещё две сотни стрелков, вооружённые мушкетами.

— Вроде бой стихает, — выдохнул Корч, вытирая со лба заливающий глаза пот. — Кто победил?

— А вот у него и спросим.

Выбежавший из-за дома чумазый мальчишка лет десяти, на мгновение замер, явно испугавшись вооружённых людей, но увидев одетого в форму янычарского аги Корча, радостно бросился к нему:

— Эфенди, спасите! На нас христиане напали. Всех убивают. Всё жгут! Даже шебеку почтенного Османа захватили!

— Шебеку? — уловив в словах мальчишки главное, переспросил Евстафий.

— Да. Почтенный Осман решил рядом с нашей деревней шторм переждать. А они его тоже убили и на корабле уплыть хотят!

— А почему ты решил, что они христиане? — вылез вперёд Никифор, выказав тем, что тоже знает турецкий язык.

— У них кресты на шее вис… — мальчик поперхнулся, увидев на шее главного рынды висящий крестик, попятился, вылупив от страха глаза.

Но я уже о нём забыл, поражённый услышанным.

— Шебека! Они хотят уплыть! За мной!

Добежать до захудалого причала состоящего из плохоотёсанных толстых досок, уложенных на сваи, было делом пяти минут. Мы, сломав собственный строй, беспорядочной толпой промчались по узкой улочке, перескакивая через скорчившиеся трупы, свернули на перекрёстке в сторону моря, проносясь мимо пылающих домов, пронеслись мимо мечети, заставив вжаться в стену двух вышедших с мешками мародёров и, хватая ртами воздух, выскочили к воде.

— Проклятье! — выдохнул кто-то у меня за спиной.

Шебека уже разворачивалась, буравя волны взмахами вёсел. Суетились возле мачт матросы, бегали по палубе воины, что-то выкрикивал, надрывая глотку капитан. Но мне сразу бросились в глаза несколько богато одетых дворян, стоящих на корме уплывающего корабля и с нескрываемым любопытством разглядывающих появившийся на берегу отряд.

— Стойте, сволочи! Стойте!

Я шагнул на мостки, чувствуя как на смену горечи и отчаянию, приходит всепоглощающая ярость. Я искренне всей душой ненавидел этих тварей, что своим неожиданным появлением обрекли моих людей на смерть. Я не мог убить их всех. Но я хотя бы попытаюсь это сделать. Бурлящая в крови ненависть требовала выхода, просила отомстить хоть кому-нибудь из них.

Я, сняв из-за спины штуцер, положил на сошку, прильнул к нему щекой, выбирая цель.

— Фёдор⁈ — один из похитителей, перегнулся через борт, всматриваясь в меня! — Клянусь Господом — это мой друг, царь Фёдор! — заорал он во всё горло. — Я же говорил, что он прискачет ко мне на помощь! — орущий, сняв шляпу, начал изо всех сил ею махать. — Шкипер, поворачивай обратно к берегу!

— Густав⁈ — я выпрямился, не смея верить собственным глазам. — А почему тебя не зарезали?

Глава 15

8 августа 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, тут этот, немчин-наёмник до твоей милости просится. Впустить?

— Швейцарец, что ли?

— Угу, — подтвердил мои слова Никифор. — Я и говорю, немчин.

— Впусти.

Я тяжело вздохнул. Никифор не меняется. И ведь вроде не дурак. Сообразителен, грамоту знает, турецкий язык, вон, как оказалось, хорошо знает. Но некоторым вещам совершенно не обучаем. Ведь прекрасно осведомлён, паразит, о том, что в старушке-Европе больше сотни государств существует, а всё равно, любой приезжий с Запада для него немчин! Разве что поляки с литовцами да шведы ввиду тесного соседства их стран с русским царством более чёткой идентификации от головы над государевой охраной удостоились да и то больше ляхами да свеями кличет.

Вспомнив о шведах, я, как обычно, поморщился. Лично у меня в последнее время при одном упоминании о северных соседях, сразу Густав перед мысленным взором возникал. Вот уж прилип, так прилип! Наверное тараканов в квартире легче извести, чем от этого шведа избавиться. Куда этого паразита не отправь, всё равно вернётся. Прямо бумеранг какой-то! Может мне его прирезать по-тихому приказать? Вот так просто, без затей? Тот же Никифор со своими рындами всё аккуратно сделает. Скинут ночью тело за борт, и нет проблемы. Никто не будет с завидной регулярностью ломиться в каюту, предлагая ещё раз посмеяться над моей шуткой, перестанут досаждать с очередным прожектом о совместном походе двух непобедимых армий на Балканы, грозясь дойти до самого Стамбула (вернее, моей армии и той полусотни наёмников и десятка дворян, что сбежали из Валахии вместе с теперь уже бывшим господарем), приставать с предложением наконец-то отпраздновать встречу двух «друзей». Кстати, и бочки с вином, что мы в трюме шебеки обнаружили, опять же в целости останутся. В общем, сплошная польза и все довольны. Даже самому шведу по большому счёту не на что жаловаться. Он и так, благодаря мне, на четыре года больше прожил.

Нельзя. Сейчас, по крайней мере, нельзя. Всё-таки Густав, подняв в Тырговиште антитурецкий бунт, во всеуслышание объявил, что в союзе со мной против султана выступает. Хорош я буду, если своего союзника, после того, как тот власть потерял, убить прикажу. Использовал союзника, а как не нужен стал, сразу выбросил: вот как это со стороны будет выглядеть. И кто после этого со мной дела вести захочет? К тому же нужно отдать должное шведскому принцу; он вернулся. Вернулся несмотря на многократное численное превосходство войска, появившееся вместе со мной на пристани и прекрасно осознавая, что окажется в моей власти. Едва спасшись, сразу резать своего спасителя, даже если тот порядком действует тебе на нервы? Я ещё не на столько оскотинился.

— Ваше величество.

— Садись, мессир.

Дворянином командир швейцарских наёмником Пьетро Каттанео не был, но почему немного не польстить самолюбию пожилого воина. Мне совсем не трудно, а ему приятно. Глядишь, и разговор более душевным получится. А там, глядишь, и договоримся до чего-нибудь. Понятно же, что матёрый кондотьер ко мне не о погоде поболтать пришёл. Густав — беглец. И главное, что тут нужно уточнить; неплатёжеспособный беглец. А Пьетро на бескорыстного альтруиста совсем не походит.

Вот и наметился в связи с этим этакий обоюдный интерес, существенно сближающий наши с командиром наёмников интересы: ему новый контракт, мне полсотни опытных, хорошо вооружённых воинов с умным и энергичным