Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

тоска такая сильная, какую одно лишь сердце разбитое приносит, и стыдно Мирославе стало. Храбра любила Святослава, оттого так печальна была, и Мира не могла от горя ее отвернуться.

– Я спрошу у дядьки, – сжав ладонь подруги, улыбнулась она несмело. – А если разрешит, зайду за тобой.

Храбра улыбнулась и порывисто обняла Мирославу, отчего у той на душе тепло стало.

– Спасибо, – обнимая подругу в ответ, произнесла Мирослава.

– Да мне-то за что? – рассмеялась Храбра.

– За косы да за дружбу твою.

– Ох, Мира…

Мирослава так и не поняла, что же хотела сказать ей Храбра. Отстранившись от подруги, она поправила прядки, что Храбра в косу ее не стала вплетать, и поднялась с лавки. Надо было домой идти, обед готовить да на праздник у Горына отпрашиваться. И хоть не сомневалась Мирослава, что дядька не будет против, все ж не могла обойти наказ отца – во всем слушать Горына как его самого.

Мирослава не ошиблась – Горын легко отпустил ее на праздник. Хотел было с ней пойти, да потом передумал. Сказал, что ей полезно будет с подругами время провести, а Мирослава и рада была. Впервые после отъезда отца с братом дышалось ей легко, тревоги ушли и настроение поднялось.

Деревня гудела, народ стягивался к площади, откуда уже доносились звуки веселья скоморошьего. Снег задорно хрустел под ногами, словно понимая, что власть свою он скоро потеряет и сменит матушка-земля белое покрывало на зеленое.

Поправив платок на голове, Мирослава взяла Храбру под руку и потащила в сторону площади.

– Куда ж ты так торопишься? – звонким смехом оглашая округу, спросила подруга. – Сама идти не хотела, упрашивать пришлось, а теперь бежишь почти.

– Музыка там, слышишь? – глаза Мирославы блеснули радостно. – Хочу на скоморохов поглядеть скорее.

Храбра усмехнулась и прибавила шагу.

На площади уже вовсю шли гулянья. Музыка неслась по воздуху, призывая сразу же пуститься в пляс, хохот деревенских детей вторил ей, обещая веселье, молодые парни и девушки водили хороводы вокруг соломенного чучела, возвышающегося над площадью.

На сердце у Мирославы стало спокойно. Жизнь в деревне текла своим чередом, а значит, тревоги ее были пусты. И пусть терем был непривычно тих и пуст, скоро отец и брат воротятся, и все станет как прежде.

Потянув Храбру за руку в гущу толпы, Мирослава звонко рассмеялась. Ноги сами пустились в пляс, руки нашли чьи-то ладони, голос Мирославы вплелся в хор, как лента в косу, веселье отогрело ее сердце, прогоняя дурные предчувствия.

Мирослава плясала и пела, когда чей-то взгляд обжег ей спину. Обернувшись, она заметила задумчивого Горына. Он не сводил с племянницы глаз, отчего Мирославе стало неуютно, но как только она выпустила ладонь Храбры, чтобы подойти к дядьке, Горын улыбнулся ей широко и, махнув рукой, пошел прочь от гуляний.

Мирослава постояла немного, глядя ему вслед, а затем ее снова утянул хоровод, и она окончательно забыла все тревоги.

Глава 2

Отгуляла деревня Масленицу, и после этого Мирослава будто ожила. Вместе с природой, которая пока еще робко и неуверенно встречала весну, оттаивала и она сама. Мира все больше улыбалась, а на синем небе чаще и чаще появлялось едва теплое солнышко, только начинавшее согревать крыши домов и сердца людей. Зиму провожали всей деревней, и всей деревней теперь ждали красавицу-весну.

Первая оттепель пришла через пару дней после праздника и была встречена радостными визгами детворы, что бегала по талому снегу, расплескивая воду из мелких лужиц. Деревня принялась готовиться к посевной, а Мирослава пуще прежнего стала ждать отца с братом. Травный был не за горами, и пусть первое время ей и казалось, что до него еще было слишком долго, на самом деле до встречи с родными оставалось все меньше времени.

Вот только чем радостней и веселей становилась Мирослава, тем отчего-то сильнее хмурился Горын. Густые брови дядьки все чаще сходились на переносице, а губы сжимались в тонкую линию, но стоило ему поймать задумчивый и внимательный взгляд Мирославы, как все напряжение тут же пропадало с его лица. Вот только от этого как-то неспокойно стало на душе у Миры, не понимала она причины такой перемены в Горыне. Не понимала, а помочь дядьке все равно хотела.

В один из вечеров воротился домой Горын совсем хмурый. Почернел дядька лицом, опустились плечи его под тяжестью дум неизвестных, в глазах притаилась боль, словно металась его душа, в клетке запертая, требовала чего-то, чего получить не могла. Мирослава посмотрела на дядьку и тяжко вздохнула. Не нравилось ей настроение Горына, и знакомая тревога вновь в ее душе зашевелилась. Что ж за беда могла вызвать такую перемену в еще недавно жизнерадостном человеке?

Скинув тулуп, Горын прошел в терем, сел на стул, подпер голову руками и замер. Вот только совсем недолго он просидел неподвижно. Плечи его задрожали, отчего капли, в которые превратился снег, лежавший на его волосах, падали на стол, оставляя темные лужицы. Хоть и был дядька старше отца Мирославы, а не посеребрились еще волосы его. Все так же темны были кудри, все так же пронзителен был взгляд.

Мирослава посмотрела на то, как Горын кручинится, и подошла к столу поближе. Может, получится у нее дядьку утешить? Отплатить теплом за тепло? Никого у них сейчас не осталось, только они одни друг у друга были, и жить им еще вдвоем аж до самого Травного. Не могла Мирослава не попытаться помочь единственному находящемуся рядом родному человеку.

– Дядюшка, милый, – обхватила она руками тонкими шею Горына и прижалась щекой к волосам его влажным. – Что за кручина так терзает тебя? Поделись со мной! Сбрось ношу тяжкую.

– Ох, Мира, не помочь тебе мне. И никто не поможет.

Тоска в голосе Горына змеей ядовитой ужалила Мирославу. Отстранилась она от него, руки от лица дядькиного отняла, в глаза его черные посмотрела да так и замерла от увиденного там. Жар прилил к щекам ее бледным. Отшатнулась было Мира, но Горын поймал ее за руку и к себе подтянул.

– Чего ж ты так испугалась, глупая? Сама хотела помочь дядьке своему, аль не хочешь теперь?

Больше не было тоски в его голосе, а было там что-то темное, горячее. Такое, чего еще пуще Мирослава испугалась. Да не за Горына, а за себя саму.

– Что с тобой, дядя? – онемевшими губами спросила она.

Задрожали руки ее бледные, в глазах защипало от слез, а в груди тесно стало, словно кто-то сжал ее душу в тисках да вырвать из груди пытается.