Режиссер из 45г V - Сим Симович

— Ты не должен был этого делать.

Голос прозвучал из темноты угла, где стояло кресло для гостей. Леманский не вздрогнул. Присутствие ощущалось кожей, как приближение грозы.

Алина вышла в круг света.

Леди Останкино. Женщина, управлявшая медиа-империей с грацией пантеры. Но сейчас в ней не было привычной стальной уверенности. Была горечь.

— Ты открыл ящик Пандоры, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Ты сломал стену.

— Стены существуют, чтобы их ломать, — ответил Архитектор, делая глоток воды. — Мы задыхались здесь, Алина. Стабильность — это медленная смерть.

— Это была наша стабильность! — Голос сорвался, эхо метнулось под высокий потолок. — Мы строили этот дом двенадцать лет. По кирпичику. Мы прятали людей от ужасов внешнего мира. Мы дали им тепло. А теперь ты впускаешь сюда сквозняк. Ты впускаешь сюда их взгляды.

Она подошла ближе. Запах её духов — горьковатый, сложный — перебил стерильный запах озона.

— Ты ведь делаешь это не для страны, верно? И не для идеи.

Архитектор поставил стакан.

— Поясни.

— Ты делаешь это, потому что тебе скучно. — Алина говорила жестко, хлестко. — Ты — игрок, который прошел игру и не знает, что делать дальше. Ты построил Рай и понял, что в Раю невыносимо тоскливо. Тебе нужен конфликт. Тебе нужен враг. Тебе нужен хаос, чтобы снова чувствовать себя живым.

Леманский молчал. Взгляд скользил по женщине, которая знала его лучше, чем хотелось бы. Она помнила сорок пятый — усталость, прокуренную гимнастерку, безумные глаза пророка. Она была рядом, когда ломался хребет старой системы.

— Помнишь рисунок? — вдруг спросила она, понизив голос. — В кладовке. Уголь на крафтовой бумаге.

Взгляд Архитектора заледенел.

— Это не имеет отношения к делу.

— Имеет. — Она коснулась рукава пиджака. Пальцы были холодными. — На том рисунке я стою под дождем. И я смеюсь. А ты… ты рисовал меня так, словно хотел запомнить этот момент навсегда. Потому что знал, что убьешь в себе способность чувствовать.

Она отдернула руку, словно обожглась о холод костюма.

— Ты стал Функцией, Володя. Ты больше не Владимир. Ты — алгоритм. Ты запустил этот спутник, чтобы доказать себе, что ты все еще можешь менять мир. Но ты забыл, зачем ты его меняешь.

— Я меняю его, чтобы он не умер, — отрезал Архитектор. — Энтропия ждет. Запад гниет, и эта гниль перекинется на нас, если мы не ударим первыми. Это культурная прививка.

— Это культурное самоубийство. — Алина отступила к двери. — Они возненавидят нас. Не за ракеты. За то, что мы посмели быть лучше. Ты разбудил зверя, Архитектор. И этот зверь придет за тобой.

— Я буду ждать.

Алина покачала головой. В глазах блеснули слезы — непозволительная роскошь для Леди Останкино.

— Ты будешь ждать один. Совсем один.

Дверь закрылась за ней с тихим шипением.

Архитектор остался в центре своего кабинета. Один. Слова Алины повисли в воздухе, но привычное усилие воли отогнало их. Эмоции — это шум. Значение имеет только сигнал.

Взгляд вернулся к окну.

Над Москвой, пробивая низкие тучи, в небо уходил невидимый луч Останкинской башни. Игла, впрыскивающая русские смыслы в вены планеты. Где-то там, в космосе, летел Спутник, разнося весть о новой эре.

Архитектор прижался лбом к холодному стеклу.

В кладовке, на три этажа ниже, лежал рисунок углем. Лист бумаги, притягивающий, как магнит. Якорь, который держал в мире людей.

— Рано, — прошептал он в пустоту. — Еще рано быть человеком. Сначала — экспансия.

Палец нажал кнопку селектора.

— Дайте звук с Нью-Йорка. Я хочу слышать их дыхание.

Комната наполнилась шумом дождя и гулом далекой заокеанской толпы. Это была музыка победы. Холодной, одинокой, совершенной победы.

Глава 2

Утро в Кремле пахло не дождем, а мокрой брусчаткой и пылью вековых ковров. Лимузин ЗИС-110, черный и длинный, как катафалк, медленно вполз в Боровицкие ворота.

Архитектор сидел на заднем сиденье. Взгляд скользил по зубчатым стенам. Красный кирпич, впитавший кровь и тайны пяти веков, казался грубым и архаичным по сравнению с зеркальной иглой Останкино. Там, в башне, жило будущее. Здесь, за стенами, окопалось прошлое. Но именно это прошлое все еще держало палец на спусковом крючке.

Машина остановилась у неприметного подъезда Арсенала. Охрана не спрашивала документов. Лицо Леманского было пропуском более весомым, чем любая «корочка» КГБ.

Офицер в фуражке с васильковым околышем молча открыл дверь.

Коридоры власти не менялись. Паркет, натертый до зеркального блеска, ковровые дорожки, глушащие шаги, портреты в тяжелых рамах. Здесь время текло иначе. Гуще. Медленнее.

Дверь в малый кабинет Первого секретаря была приоткрыта. Изнутри доносился глухой стук.

Клац. Пауза. Клац.

Секретарь в приемной, бледный юноша с глазами кролика, кивнул на дверь.

Входить разрешалось без доклада.

Никита Сергеевич Хрущев не сидел за столом. Он ходил вокруг бильярдного стола, засучив рукава широкой, мешковатой рубашки. Лысина блестела под светом бронзовой люстры. В руках он сжимал кий, как вилы.

— Явился, — Хрущев не поднял головы, прицеливаясь по шару. — Стратег. Демиург, мать твою.

Клац.

Костяной шар с треском ударился о борт и упал в лузу.

— Доброе утро, Никита Сергеевич.

Архитектор остался стоять у порога. В кабинете пахло не табаком, а яблоками и дорогой полиролью. На длинном столе для заседаний, заваленном картами и сводками, сиротливо стоял телефонный аппарат правительственной связи.

Хрущев выпрямился, оперся на кий и посмотрел на вошедшего. В маленьких глазках Первого прыгали бесенята. Это было не то выражение лица, с каким отправляют в отставку. Это было выражение лица купца, который увидел выгодную сделку, но хочет сбить цену.

— Всю ночь мне спать не давали, — Хрущев бросил кий на сукно и пошел к столу. — Сначала Громыко звонит, трясется. Говорит, американцы ноту готовят. Потом наши из Вашингтона шифровку шлют. Говорят, народ там с ума сошел. Телевизоры целуют.

Он подошел к Леманскому вплотную. От Хрущева исходила тяжелая, земляная энергетика.

— Ты что натворил, Володя? Мы же договаривались: аккуратно. Показать достижения социализма. А ты что устроил?