Заложник - Дмитрий Чайка

Я чту предков и свято блюду их наследие. Моя добродетель — смирение. Я стремлюсь к безупречности во всем, что делаю. Служение ванаксу — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах. Сам Великий Судья взглянет на меня божественным глазом и увидит, что я чист и прожил достойную жизнь. Покой Элизия станет мне наградой.

Узкая девичья ладошка схватила меня за руку, отчего по телу пробежала горячая волна. Я почувствовал легкий аромат трав и тут же выбросил из головы и священное служение, и одноглазого судью, который взвесит мое сердце на весах Истины. Ведь это Эпона. Я тихонько сжал ее пальцы, и она шепнула.

— Вечером после ужина, приходи туда же. Госпожа наставница сегодня пораньше уйдет. У нее тетка умерла. Вот ведь здорово, скажи!

После этого Эпона склонила к полу хорошенькую головку, бормоча молитвы вместе со всеми. Я пытался успокоить суматошно колотившееся сердце, и мне отчего-то не нравилось происходящее. Я какой-то слишком… порывистый, что ли. Прямо как пацан.

— Так я и есть пацан, — хмыкнул вдруг я, прервав молитву. — И вообще, завтрак скоро. Жрать охота, просто сил нет. Во мне все сгорает, как в паровозной топке.

— Пусть Серапис Спаситель поразит змея Апопа, источник Хаоса Исфет, — услышал я окончание молебна. — Пусть сияние Маат под сенью благочестивого ванакса Архелая длится до скончания веков. Идите с миром.

Гомонящая толпа потекла вспять, в столовую. Мы молимся вместе и едим вместе. Заложники, собранные в отдельные классы, метеки, неполноправные инородцы без гражданства, и надутые спесью дети уважаемых горожан, которые ни нас, ни метеков в медный халк не ставят. Тем не менее, жрать хочется всем одинаково, а потому, похватав тарелки, мальчишки и девчонки выстроились к раздаче, где суровые тетки шлепали им черпак овсяной каши. Следующая выдавала кусок лепешки и ворчала:

— Проходи, проходи, сорванец, не задерживай…

Ноги понесли меня к привычному столику, где всегда сидел выпускной класс. Мы учимся вместе, дюжина крепких парней, зыркающих друг на друга довольно неприветливо. Дружим мы по комнатам, ровно с теми, с кем делим крышу. А с остальными… А вот с остальными не дружим со всеми вытекающими отсюда последствиями. Даже драки случаются, хотя если это не приводит к увечьям, то господам менторам на это ровным счетом наплевать. Количество синяков на телах юных варваров их интересует меньше всего на свете. Я плюхнулся на свое место и потянул руку к еде. А, блин! Молитва! Чуть не забыл!

— Пусть славится Создатель за тот хлеб, что дал нам. Пусть славится Эней Серапис, посланник его, спаситель мира. Пусть славится Священная кровь во веки веков.

Вот теперь и пожрать можно. На столе стоят кувшины и тарелки с оливками и нарезанным сыром. Я налил себе вина, разбавленного раз в десять, и забросил в рот горсть оливок. С оливками в школе не жлобились, это же не мясо. Тут, на юге, они сами растут.

— Хорошо, но мало, — сыто рыгнул Нертомарос, накормить которого было не легче, чем завалить в драке. Я, внимательно следя за его загребущей лапой, ловко выдернул из-под нее остаток своих оливок и высыпал себе в рот.

— Не балуй! — веско сказал я, прошамкав набитым ртом. — Самому не хватает.

— Жадина, — беззлобно улыбнулся Нертомарос.

— Я слышал, у нас сегодня учебные поединки по панкратиону, — раздался негромкий голос на другом конце стола. — Вороненок, готовь задницу. Я ее снова надеру.

Ток, Уллио и Вотрикс. Они из арвернов, это наши южные соседи и лютые враги. Раз в поколение у нас с ними случается большая война. А раз в два-три года одно из племен устраивает набег, где гибнет сотня-другая горячих голов. Эти слова произнес Вотрикс, заводила своей четверки. Он крут, перед ним даже Зенон, сосед-талассиец пасует.

Стоп! — подумалось вдруг. — Вороненок — это же я. Ворон — это мое имя. И он меня уже не раз колотил. На редкость сильный гад.

— Готова моя задница, — лениво ответил я, словив после бессонной ночи непривычный кураж. — Навалю тебе прямо на башку, козленочек.

Молодецкий гогот раздался в нашем углу, а сидевшая рядом тройка крепышей-аллоброгов даже застучала кулаками по столу, придя в полнейший восторг от ураганной шутки. Юмор у кельтов незатейлив и прост, как и они сами. Северяне не понимают соленых афинских острот и не способны оценить изысканные подтексты в шпильках этрусков из Популонии. Восьми лет едва хватает, чтобы снять с юношей стружку. Многих сыновей всадников из дальних усадеб за первый год учебы только к отхожему месту приучают. Второй год уходит на то, чтобы они перестали красть по ночам шторы и шить из них плащи. И только на третий год их начинают выпускать в город под присмотром ментора, почти не опасаясь, что они что-нибудь сопрут или разнесут, или ввяжутся в драку на ножах с портовой рванью. Кельты — народ гордый. Одного обидного слова достаточно, чтобы такой белоголовый мальчишка взял камень в руку и пошел в одиночку на ватагу грузчиков. В общем, того, что я сейчас сказал, хватило бы на полноценную кровную месть наших родов, длиной лет этак в сто. И за куда меньшее начинали резаться.

— Эпона? — спросил вдруг Вотрикс, который оставался поразительно спокоен. — Ты ведь по ней сохнешь? Я видел, как она терлась около тебя в храме. Я скажу этой девке, что мы деремся. Пусть полюбуется на твой позор.

Еще вчера такое привело бы меня в ужас, но сегодня я ответил.

— Позови, козленочек, услужи мне.

А вот эту шутку уже никто не оценил. Назвать слугой сына рикса — это за гранью добра и зла. За такое убивают, о чем, собственно, Вотрикс и сообщил.

— Ты умрешь плохой смертью, Вороненок.

Арверны встали и молча удалились. Драка в столовой — верный путь лечь под розги. А на такое гордый воин не согласится, он ведь не раб. Знатный кельт скорее начнет драку со служителями и пойдет в здешнюю темницу на пару месяцев, где его клопы заживо сожрут. И где он будет свою краюху у голодных крыс отнимать.

— Бренн, ты совсем дурак? — нарушил тягостное молчание Акко. — Да что с тобой творится с утра? Он же тебя теперь убьет и в своем праве будет. За тебя даже мстить не станут. Закон на его стороне. Ты же