Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев

взгляд из-под густых бровей. Густая, но аккуратно подстриженная бородка, усы. Очки в круглой оправе, больше смахивающие на пенсе. Мне сразу пришло на ум, что ребята начнут его называть «Иван Грозный». Одет в старомодный пиджак с широкими плечами и брюки.

— Спасибо, Иван Васильевич, — я протянул ему руку, которую он тут же пожал, чуть поклонившись. — Я запомнил.

Отошёл обратно к столам, оглядел всех. Теперь они смотрели на меня изучающе, мол, что ещё выкинет этот пижон.

— Олег Николаевич, — подал голос Тихонов. — А вы сами какой предмет ведёте?

— Я — учитель физики и астрономии, классный руководитель.

— Астрономии? — кажется, Тихонова это удивило, возможно, он решил, что я преподаю рисование или пение. — Это была ваша специализация?

— Я окончил МГУ, отделение астрономии физико-математического факультета. Защитил диссертацию. Я — астрофизик.

— Вы — кандидат наук? И ушли в школу? — он поднял одну бровь, покачал головой, явно не веря моим словам.

— Так получилось, Александр Семёнович. Я окончил педагогические курсы. Теперь преподаю здесь физику. И ещё я — классный руководитель. Ну, давайте, не будем терять время, — это разговор с Тихоновым начал уже тяготить меня.

Я подошёл к своему столу, вытащил из папки несколько листков писчей бумаги, шариковые ручки и раздал учителям. Потом вернулся к столу и, сложив руки на груди, предложил:

— Прошу вас, коллеги, написать, в какое время вы могли бы вести уроки. Затем я составлю расписание, и наш секретарь вас оповестит. И напишите, пожалуйста, по какому телефону с вами можно будет связаться. И ещё, у нас есть правило. В нашей учительской не курят. Пожалуйста, курите во дворе школы.

— Это правильно, — почему-то одобрил Тихонов. — Я вот недавно бросил. Хотя трудно было.

Они все послушно взяли ручки, заскрипели по бумаге. Юная учительница литературы даже высунула язык от усердия, словно писала сочинение на экзамене. Написав несколько строчек, быстро зачеркнула, прикусив кончик ручки, подняла головку, задумалась. И вновь начала прилежно писать. Тихонов не стал брать ручку, что я положил рядом, а вытащил из внутреннего кармана пиджака свою в роскошном золотистом корпусе.

— Скажите, Олег Николаевич, — подал голос Кузнецов. — А орден вам за что дали?

— Орден? По совокупности. Когда я служил в десантных войсках, провёл одну успешную операцию, подменил своего командира. Должны были дать, но не дали. А потом милиция меня выдвинула. Добавились кое-какие дела. Долго рассказывать, Иван Васильевич.

— Я вижу, что вас сам товарищ Брежнев награждал, — он взял сложенную «Вечерку», развернул и согнутым указательным пальцем постучал по первой странице.

Я действительно увидел текст о награждении в Кремле. Из всех фотографий, что делали фотокоры, редакция почему-то выбрала именно со мной. Хотя качество печати было неважным, я стоял в профиль, но общие черты явно узнаваемые, особенно это проклятая стрижка.

Этот разговор заставил остальных учителей оживиться, они повернулись к нам, нахлынул жар, поднялся от шеи к лицу. Провёл пятерней по волосам, они стали совершенно влажными, будто я вышел из бани.

— Коллеги, давайте не будем терять времени. Если вы написали ваши пожелания, передайте мне ваши записи.

Я прошёлся по рядам, собирая листы. «Пушкинская Татьяна», чуть смутившись, сложила пополам свой листок, передала мне, будто любовную записку, смущённо отвела глаза.

Я аккуратно сложил все, выровнял и выложил на стол.

— Ну что же, коллеги. Пока нашу планёрку считаю закрытым. Сегодня постараюсь составить план занятий, и наш секретарь вас оповестит.

Заскрипели отодвигаемые стулья, учителя начали выходить из учительской. Проходя мимо меня, пожимали руку и в их глазах я видел нечто, похожее на благоговейное восхищение и зависть.

Последней вышла Татьяна, она на миг остановилась около меня. Смущённо пробормотала:

— Я могу ещё кружок по литературе вести. Если вы разрешите.

— Конечно, Татьяна, буду очень рад, если вы сможете. Всего доброго.

Она счастливо улыбнулась и выпрямившись, мягко вращая бёдрами прошла до двери, обернувшись там, игриво произнесла, словно мяукнула ласковая кошечка:

— До свиданья, Олег Николаевич.

А я вернулся к столу, начал разбирать бумаги. Хотя никак не мог избавиться от дурмана в голове от этой проклятой заметки в газете. Как они успели вставить награждение в свежий номер?

Не выдержав, я вскочил с места, подошёл к окну, бездумно рассматривая засыпанный снегом двор. Резкий звонок телефона на столе директора, оторвал меня от созерцания зимнего вечера.

— Вас беспокоят из Министерства культуры, — незнакомый женский голос удивил меня. — Могу я поговорить с Тумановым, Олегом Николаевичем?

— Я у телефона, — сказал я.

— Олег Николаевич, к сожалению, должны вам сообщить. Спектакль вашей школы вычеркнули из списка для поездки на фестиваль Бертольда Брехта в ГДР.

Не сказать, что меня это сильно огорчило, поскольку я понимал, что разрешение на выезд мне уже все равно не дадут. Но все-таки решил поинтересоваться.

— Почему?

— Из-за низкого художественного содержания и не соответствия с моральным обликом советского гражданина. Мы получили письмо из Министерства образования. Извините.

Короткие гудки, я положил трубку, почему-то представляя, что жизнь моя напоминает качели. То вверх, то вниз. То я взлетаю на самую высокую точку — Зал Кремля, орден из рук самого генсека. То падаю на самое дно, раздавленный и униженный.

Уже составил все расписание уроков, когда услышал новый звонок. Подходить не хотел, но трезвон действовал на нервы. Я схватил трубку и вдруг услышал голос Тузовского.

— Игорь Дмитриевич… — я тут же хотел извиниться, что опоздал на комиссию.

— Олег, тут такое дело. Произошло некоторое изменение. Вы уж, простите, старика, что я вам не сообщил, — он говорил как-то странно, торопясь, проглатывая слова. — Вы, наверно, ездили в горком. И вот понимаете. Комиссию перенесли на завтра.

Я ушам своим не поверил. Пусть в Берлин я не поеду, но хотя бы в Софию с Тузовским. Черт возьми, ещё не все потеряно.

— Я звонил вам утром. Но никто трубку не брал ни у вас дома, ни в школе. В общем, пожалуйста, завтра вечером. Извините, что так получилось. В семь вечера.

Тузовский даже представить не мог, как он меня обрадовал. Когда я повесил трубку, то мне хотелось петь и плясать. По крайней мере, я не виноват в том, что не сумел попасть на комиссию.

Я расписал все часы занятий для нашей новой смены и отправился в кабинет директора, надеясь застать там секретаршу.

И действительно