Запретная зона - Аделаида Дрозд

— Вы правы, герр Рихтер, — сказала она, и ее голос звучал тихо, но звеняще четко. — Зачем тратить время на пустые вопросы о давлении и травмах? Давайте поговорим о том, что действительно формирует образ. О репутации. Например, о том, как в прошлом году вы столь эффектно и публично расстались с Каролин Фрост. Модель, если я не ошибаюсь. Столько красивых слов было сказано о «взаимном понимании» и «сохранении дружбы». И как странно, что через неделю ее подруга в интервью одному… как вы выразились, «шумному» таблоиду, намекнула на некие «эмоциональные качели» и «неспособность к настоящей близости» с вашей стороны. Это и есть та самая «школа» отношений, которую вы транслируете молодым болельщикам?

Наступила мертвая тишина. Тим, бледный как полотно, сделал вид, что закашлялся. Шарлотта не отводила взгляда от Давида. Она видела, как напряжение волной прокатилось по его плечам. Как исчезло с его лица все — и холодность, и пресыщенность, и усталость. Осталась лишь голая реакция. Его глаза, такие насмешливые минуту назад, потемнели, в них вспыхнул не просто гнев, а что-то острее, болезненнее — яркая вспышка боли и ярости, которую он не успел сдержать. Он побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели суставы.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел на нее. Этот взгляд был страшнее любой брани. В нем была ненависть, оторопь и… что-то еще. Что-то, что дало Шарлотте понять — она попала точно в цель. Но не в ту, в которую целилась. Она ткнула не в надутое эго, а в какой-то глубокий, живой нерв.

Давид медленно поднялся. Его движения были скованными, будто каждое давалось ему с усилием. — Время вышло, — произнес он хрипло, и его голос звучал чуждо, сдавленно. Он даже не взглянул на Тима, который вскочил, как ошпаренный.

И он вышел. Не хлопнул дверью, не бросил колкости. Он просто ушел, оставив после себя ледяную пустоту и невысказанную угрозу, висящую в воздухе.

Шарлотта сидела, глядя на пустой стул. Адреналин отступил, сменившись странной, тошнотворной пустотой. Она добилась своего. Пробила броню. Но вид его глаза — раненого, по-животному яростного — не давал почувствовать победу. Она не вытащила сенсацию. Она наступила на мину, даже не подозревая, что она там есть. И теперь не знала, что взорвется первым: его карьера, ее статья или что-то еще, чего она не могла даже представить.

Глава 3. Вынужденная поездка

План редактора Брауна с треском провалился. Материала не было. Было лишь ядовитое молчание после взрыва. Но к удивлению Шарлотты, увольнения не последовало. Вместо этого в ее почту пришло сухое письмо от пресс-службы клуба, скопированное Брауну.

В свете предстоящего выездного матча в Лондоне против «Арсенала» и в рамках согласованного ранее сотрудничества с «Герман Спорт Медиа» клуб предоставляет фрау Мюллер эксклюзивный доступ в поездке для подготовки развернутого материала о подготовке команды к играм международного уровня.

Это был не пропуск. Это был приговор. И явный ход клуба: заставить Рихтера играть по правилам, а журналистку — тонуть в рутине тренировок, не подпуская к сути. Браун, увидев в этом хоть какой-то шанс, лишь хмыкнул: — Они хотят замылить? Отлично. А ты копай глубже. В самолете люди болтливы.

Теперь Шарлотта сидела в салоне частного чартера клуба, чувствуя себя шпионом во вражеском стане. Кожаные кресла, приглушенный свет, тихий гул двигателей. Игроки рассредоточились по салону, кто-то спал в масках на глаза, кто-то смотрел фильмы, кто-то играл в карты. Она старалась быть невидимкой, уткнувшись в ноутбук.

— Это ваше место. Голос прозвучал над ней. Низкий, лишенный интонаций. Она подняла голову. Давид Рихтер стоял в проходе, указывая на кресло у окна рядом с ее местом у прохода. В его лице не было и намека на эмоции после их последней встречи. Только ледяная вежливость.

— Вы уверены? — спросила она, не двигаясь. — Рассадка от тренерского штаба. Для баланса веса, — он бросил эту нелепую отговорку, даже не пытаясь сделать ее правдоподобной, и прошел внутрь, занимая место у иллюминатора.

Неловкость висела между ними плотным туманом. Шарлотта притворилась, что полностью поглощена текстом на экране, чувствуя, как тепло от его тела доносится сквозь узкий подлокотник. Самолет пошел на взлет.

— Надеюсь, вас не укачивает, — внезапно произнес он, глядя в темное окно. — Было бы неприятно, если бы пришлось отвлекать врача команды от дел поважнее.

Колкость была ожидаемой. Шарлотта не стала отводить взгляд от экрана. — Не беспокойтесь. Я привыкла к турбулентности. И не только в воздухе.

Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Да, заметно. Вы мастер создавать ее на ровном месте.

— Я лишь задаю вопросы, герр Рихтер. Если почва под ногами твердая, никакой турбуленции не возникает.

— Интересная теория, — он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. — Жаль, что некоторые путают твердую почву с минным полем.

На этом словесная перепалка заглохла. Прошло больше часа. Шарлотта украдкой наблюдала за ним. Сон был наигранным. Он не спал. Его пальцы ритмично постукивали по подлокотнику, челюсть была напряжена. Время от времени он открывал глаза и смотрел в никуда, его взгляд был сосредоточенным и… тревожным. Это не было высокомерие или злость. Это было что-то глубже. Страх? Нет, не страх. Острая, грызущая тревога. Он незаметно для других сжимал и разжимал кулак левой руки — той, что ближе к окну, подальше от посторонних глаз. Капитан команды, икона уверенности, нервничал перед матчем, как новичок. Эта деталь не вязалась с образом непотопляемого ловеласа.

Ей нужно было в туалет. С трудом выбравшись из кресла, она прошла к корме самолета. Возвращаясь обратно по узкому проходу, она замедлила шаг. Давид сидел, отвернувшись к окну, и говорил по телефону. Не в привычной позе победителя, а согнувшись, прикрыв рот ладонью. Его голос был не тем, что она слышала раньше. Он был тихим, мягким, усталым до боли.

— …Мама, все будет хорошо. Ты только слушайся врачей, ладно? Не переживай за меня… Нет, нет, все в порядке. Просто перелет… Да, в Лондоне. Нет, не холодно… Спи спокойно. Я позвоню завтра, после игры… Я люблю тебя.

Он произнес эти последние слова так тихо, что Шарлотта едва разобрала. И так нежно, что у нее внутри что-то ёкнуло. Потом он замолчал, слушая, и просто кивал, глядя в непроглядную тьму за стеклом. На его профиле, освещенном голубоватым светом индивидуальной лампы, она увидела невыносимую усталость и грусть. Все его маски —