Запретная зона - Аделаида Дрозд

Он закончил разговор, опустил телефон на колени и замер, уставившись в свои руки. Шарлотта застыла, боясь пошевелиться, чувствуя себя самым настоящим падальщиком, каким он ее и называл. Она подслушала то, что не предназначалось ничьим ушам.

Медленно, стараясь не издавать звуков, она вернулась на свое место. Давид не шевельнулся, словно и не заметил ее. Но когда она пристегнула ремень, он, не глядя на нее, произнес тем же приглушенным, лишенным энергии голосом, каким говорил с матерью: — Если хоть одно слово об этом появится в вашей статье, я не просто закончу вашу карьеру. Я уничтожу ваше издание. Понятно?

В его голосе не было угрозы. Была холодная, абсолютная уверенность. И обещание. Шарлотта кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на его сильные руки, сцепленные в замок, и думала не о сенсации. Она думала о том, как тяжело должно быть нести на этих плечах груз славы, ожиданий миллионов и тихую, личную боль, которую нельзя показать никому.

И впервые за все время она посмотрела на Давида Рихтера не как на цель, не как на врага, а как на человека. Очень одинокого и очень уставшего. И это пугало ее куда больше, чем его гнев.

Глава 4. Под другим углом

Лондон встретил их низким свинцовым небом и мелким, насквозь пронизывающим дождем. Тренировка на арене «Арсенала» должна была быть легкой, адаптационной. Но уже через полчаса небо разверзлось по-настоящему. Холодные струи хлестали по синтетическому газону, превращая его в скользкое месиво. Большинство игроков после серии упражнений потянулись под крышу, к теплу раздевалок и массажным столам. Но не все.

Шарлотта, прячась под козырьком трибун, наблюдала, как на поле остались двое. Давид и молодой полузащитник, Яник, новичок в основном составе. Давид что-то показывал ему, вновь и вновь разбегаясь и нанося удар по воротам, которые отбивал второй запасной вратарь. Его движения в промокшей до нитки форме были резкими, требовательными. Но не к Янику — к самому себе.

— Снова! Ногу под себя! Не падай! — кричал он сквозь шум дождя, и его голос звучал не как издевка, а как приказ, выкрикиваемый сквозь зубы в бою.

Шарлотта включила диктофон, спрятав его в кармане, и начала делать заметки в блокноте, уже не для статьи, а для себя: 17:45. Дождь. Все ушли. Рихтер и молодой Яник (19 лет?) отрабатывают удар с левой. Яник ошибается. Рихтер не ругает. Показывает снова. Сам. Делает пять раз подряд идеально. Словно говорит: — Смотри, это возможно.

В этот момент на поле вышел главный тренер, Курт Вайгль, плотный мужчина с лицом, высеченным из гранита. Он что-то прокричал, жестом призывая их внутрь. Яник, смутившись, сразу потянулся за своим дриблингом. Но Давид шагнул вперед, заслонив парня собой.

— Еще десять минут, Курт! — его голос перекрыл шум ливня. — У него не получается угол. На матче это будет стоить гола.

— У тебя завтра игра, Давид! Ты вымотаешься! — рявкнул Вайгль.

— Я знаю свое тело лучше. Десять минут. Между мужчинами пробежала невидимая молния.

Тренер что-то буркнул, махнул рукой и ушел, бросив на Яника неодобрительный взгляд. Давид обернулся к молодому игроку, вытирая воду с лица. — Не обращай внимания. Он боится за меня, а не злится на тебя. Давай, сосредоточься. Внимание только на мяч.

И они продолжили. И в позе Давида, в том, как он после удачного попадания Яника хлопнул его по плечу, крикнув — Вот! Видишь! не было ничего от самовлюбленного эгоиста. Это был капитан. Лидер, несущий ответственность не только за свои голы.

Позже, в отеле, Шарлотта не могла уснуть. Ее блокнот был полон таких противоречивых деталей. Как он незаметно пододвинул бутылку воды пожилому массажисту. Как коротко, но по-деловому ответил на вопросы юного болельщика-инвалида в аэропорту, не вызывая фотографов. Как на ужине он сидел не в центре стола, где лидер, а с краю, слушая, о чем говорят резервисты.

Он был не монстром. Он был сложным, израненным, закованным в броню человеком. И эта броня, возможно, была нужна, чтобы защитить не только его, но и тех, кто был рядом. Как больную мать. Как этого юного Яника.

Она писала, пытаясь связать эти обрывки воедино, когда в дверь постучали. Три резких, нетерпеливых удара. Ее сердце упало. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Давид Рихтер стоял в коридоре. Он был без пиджака, в простой футболке, волосы взъерошены, как будто он тоже не спал. В его глазах горела все та же тревожная энергия, что и в самолете, но теперь она была направлена на нее.

Шарлотта, не открывая цепочку, приоткрыла дверь. — Вы? Сейчас три часа ночи.

— Открой. Или поговорим через дверь на весь этаж, — его голос был сдавленным, хриплым от усталости.

Она вздохнула, отстегнула цепочку. Он вошел, даже не взглянув на нее, прошелся по номеру, будто клеточный зверь.

— Вопрос о Каролин, — выпалил он, остановившись напротив. — Тот, что ты задала на базе. Ты собираешься использовать его в материале?

Шарлотта, опершись о спинку кресла для поддержки, кивнула. — Он часть вашей публичной истории. Это факт.

— Удали его.

— Я не могу. Это…

— УДАЛИ ЕГО! — он резко шагнул к ней, и она инстинктивно отпрянула. Но он не поднял руку. Он сжал кулаки у себя по бокам.

— Ты не понимаешь, во что лезешь. Это не про меня. Там… там есть другие имена. Люди, которых нельзя втягивать в это. Пока не поздно. Убери этот вопрос, и… и я дам тебе другое. Что-то настоящее. Про матч. Про давление. Что угодно.

Он почти умолял. В его глазах была не злоба, а отчаянная, паническая мольба. Ту же боль, что она увидела в самолете, теперь смешали со страхом. Страхом не за себя.

Шарлотта смотрела на него, и кусочки пазла в ее голове сдвинулись, встав на новые, пугающие места. Его реакция тогда, его звонок матери, его защита Яника… и теперь этот ночной визит, чтобы защитить кого-то еще. Кого-то, связанного со скандальным расставанием.

— Какие имена? — тихо спросила она.

— Нет, — он резко отшатнулся, как от огня. — Никаких имен. Только удали вопрос. Договорились?

Они стояли друг напротив друга посреди тихого гостиничного номера, разделенные не только пространством, но и пропастью недоверия и полуправды. Он предлагал сделку. Он, который презирал сделки с прессой.

— Почему я должна вам верить? — наконец произнесла Шарлотта.

— Потому что я впервые прошу, а не требую, — ответил